Я знал, как выгляжу. Как я мог подойти к ним в таком состоянии? Оборванец, с пустыми карманами, с телом, которое всё ещё ноет от старых ран, с душой, изъеденной долгами и наркотиками. Долгами перед теми, кого я потерял, перед теми, кого я предал, долгами перед самим собой. Я хотел бы дать им что-то, что могло бы исцелить, что могло бы стереть всё, что было раньше, но у меня не было ничего. Ничего, кроме боли, которой я так щедро делился. Она пронизывала меня насквозь, текла по жилам, вытекала из меня, как ядовитая жидкость, отравляя всё, к чему я прикасался. Что я мог предложить Алисе, кроме боли? Я не мог смотреть на себя в зеркало, не мог видеть в отражении этого человека, измождённого, сломленного, пустого. Даже когда я возвращался в город, когда скитался по улицам, надеясь хотя бы краем глаза увидеть её, меня преследовало это чувство — я чужой. Чужой в этом городе, чужой для неё, чужой даже для себя самого.

Я знал, что должен сделать что-то ещё, прежде чем смогу попытаться вернуться к ним. Должен найти способ собрать себя по кускам, сделать так, чтобы она не увидела перед собой этого оборванца, которого можно только жалеть или бояться. Я должен был быть сильным. Должен был стать тем, кто мог бы дать им защиту, уверенность, спокойствие. Маратом Салмановым. Чье имя произносили с трепетом. Но дороги на ринг уже нет. Вместо этого у меня был только страх. Страх, что я снова всё испорчу, что всё, к чему я прикоснусь, превратится в пепел.

Мадина. Я не хотел вспоминать её, но её имя снова и снова возникало в голове, как навязчивый шум, от которого невозможно было избавиться. Как песня, которую слышишь на радио и не можешь выбросить из головы, даже если она рвёт тебе мозг на части. Я узнал, что с ней сделали, как она страдала. Узнал, что она прошла через ад. В какой-то момент мне стало жаль её. Эта мысль промелькнула у меня в голове, но она была ледяной, холодной, словно чужая. Это была жалость, замешанная с яростью, с глухим, безысходным чувством. Нееет, к черту жалость. Эта сука манипулировала мной, лезла в мою жизнь…Эта тварь насиловала меня пока я был в отключке, врала, изворачивалась как змея.

Она получила страшное наказание, и я знал это. И в какой-то момент я даже жалел, что не сделал этого сам. Эти мысли приходили ко мне ночью, когда я лежал один, вглядываясь в темноту, и чувствовал, как из меня вытекает остаток тепла, как я снова превращаюсь в того, кого я ненавижу. Я представлял себе, как её тело корчится от боли, как её глаза, те самые глаза, которые когда-то смотрели на меня с безумием, наполняются страхом и мукой, и чувствовал, что это справедливо.

Я думал о том, как бы это было, если бы это были мои руки. Если бы это я свернул ей шею или вонзил нож в ее сердце. Думал о том, как бы я сделал это медленно, осторожно, как хирург, разрезающий кожу, не желающий, чтобы его пациент слишком быстро ушёл. Думал о том, как бы смотрел ей в глаза, чтобы она видела, что я делаю это осознанно, что я не отвожу взгляд, не прячусь за страхом. Эти мысли пугали меня, потому что они рождали во мне странное, отвратительное удовольствие. Я мог быть настолько жестоким ради тех, кого люблю.

Я никогда не знал, что способен на такую жестокость, но любовь и ненависть — это две стороны одного ножа, и я видел, как острие с обеих сторон режет одинаково больно. И я не мог избавиться от этих мыслей. Они были во мне, как гной, как грязь, которая засела в порезах и не хочет выходить. Я знал, что Алиса никогда не сможет понять, что я способен на такое. Но это было там, глубоко внутри.

Каждый раз, когда я думал о Мадине, я понимал, что ради Алисы я готов на всё. Ради неё я готов быть монстром, которым меня пытались сделать. Готов уничтожать, готов убивать, готов стирать с лица земли всё, что угрожает ей и Шамилю. Я боялся этой мысли, но в то же время я вынянчивал её, как что-то, что может дать мне силу. Потому что быть жестоким — это значит быть сильным. И если я хотел вернуться к Алисе, если я хотел снова увидеть её глаза, если я хотел, чтобы она простила меня, я должен был быть сильным.

Но где-то глубоко внутри я знал, что просто жестокости недостаточно. Ненависть — это сила, но любовь требует чего-то большего. И у меня не было ответа на то, как это сделать. Я знал только одно: я не мог прийти к ней таким, каким я был сейчас. Разбитым, испачканным кровью и грязью, с пустыми карманами и пустыми обещаниями. Если я хотел вернуть их, я должен был изменить всё. Я должен был начать сначала.

Мне нужно было уйти из города. Из этой тёмной, задушливой ловушки, которая медленно, но верно сжимала меня, душила, как петля. Город впился в меня, как хищник в добычу, и я знал, что если останусь, он сожрёт меня, заберёт всё, что у меня осталось. Нужно было уехать. Вернуться к тому, кто когда-то вытащил меня из этой бездны, кто смог удержать меня на краю, когда я уже начал падать. Старик Потап. Единственный человек, который видел меня настоящим, который не боялся ни моей ярости, ни отчаяния, ни слабости. Он был как якорь, как тихая гавань посреди шторма. Я знал, что найду у него ответы, даже если мне придётся выплеснуть перед ним всё, что я боялся сказать вслух.