– Нет, ей предложили место учителя в группе по танцам для девочек. Это все, что я знаю, честно.

– Черт возьми! – выкрикнул, швыряя листок ему в лицо. – И тебя не волновало, что она остается там одна хрен знает сколько?

Район, который я знал лучше, чем правила игры в футбол, был настоящей адской дырой в недрах города. И бездействие идиота, стоящего передо мной, не делало его более безопасным для Оливии.

– А что мне оставалось? Она просила не маячить на дорогой машине, – казалось, он вообще не понимал сути происходящего.

– Ты еще и дерьмовый друг, раз позволил Ливи слоняться на улицах, полных отморозков. Неужели нельзя было просто взять менее приметное корыто? Болван!

Он что-то выкрикивал мне вслед, но я уже не слышал, захлопывая дверцу своей машины и заводя мотор.

Когда я впервые переступил порог этого общественного центра, мне едва исполнилось восемнадцать. Я был зол на весь мир и мечтал стать кем-то заметным, значимым. Тогда Мардж была замужней энергичной седовласой женщиной, отдающей сердце и стремительно утекающее здоровье каждой заблудшей душе, что прибивалась к порогу ее детища. Потом умер Билл – ее муж и любовь всей жизни, – и Мардж справлялась с утратой единственным знакомым ей способом.

Разрываясь между учебой и мечтой о карьере футболиста, я отчаянно нуждался в деньгах. Никто из обитателей центра не знал, откуда я родом, и это был, пожалуй, главный плюс такого места. Всем было насрать, кто ты и что у тебя на душе. Один приятель шепнул мне, что здесь ищут тренера на полставки, и я, не думая дважды, появился в назначенный день, хотя ни черта не смыслил в том, как работать с детьми из неблагополучных семей. Все мои знания основывались лишь на собственном печальном опыте, ведь не имело значения, сколько у тебя денег и из какого металла ложка в твоем рту, если твои родители не в себе, каждый по своей причине. Работать на Мардж было лучше, чем таскать мешки угля в порту или просиживать штаны в офисе «Каллахан и Аттвуд», к которому меня тогда не подпускали и на пушечный выстрел.

Я продержался дольше, чем другие обитатели, но моя пагубная привычка совать в себя любое токсичное дерьмо достаточно быстро заставила Марджори Рейнбоу поставить ультиматум. Конечно же, тогда я выбрал более короткий путь, о чем не раз потом жалел в стенах реабилитационного центра. Но, выйдя чистым и преисполненным желания искупить вину перед братом и всеми, кто когда-либо на меня полагался, первым делом отправился сюда. Прием нельзя было назвать теплым, но и я отказывался сдаваться, и после долгих уговоров мы сошлись на том, что хоть место тренера для меня навсегда потеряно, я смогу вложиться по-другому. Вот истинная причина, заставившая меня тогда действительно слезть с дури. Я делал это не для себя, а для того, чтобы доказать, что могу быть лучше, чтобы получить место в «Патриотах», а вместе с ним и возможность поддерживать загибающийся общественный центр на плаву. Мы проделали огромную работу, и примерно раз в год, приезжая в Бостон, я заезжал сюда, чтобы проверить лично, хватает ли отчисляемых средств. Кто бы мог подумать, что путь поисков Ливи заведет меня именно сюда.

Свет на втором этаже в кабинете горел, несмотря на то что центр закрылся два часа назад; я поднялся по лестнице, ведомый слабым запахом чесночных бус моей эксцентричной подруги, и постучал в дверь.

– Мы закрыты, – крикнула она откуда-то издалека.

– Так какого черта ты не заперла дверь? – Меня всегда раздражала эта ее привычка, я снабдил здание первоклассной сигнализацией и камерами во всех возможных местах, но даже они не спасли бы от внезапного вторжения, если бы незваные гости решили зайти на огонек.

– Мои двери открыты для всех в любое время дня и ночи, – парировала Мардж, распахивая дверь и смеряя меня удивленным взглядом.

– Как и твое сердце. Рад видеть тебя в добром здравии, Марджори, – тепло улыбнулся я, и ее взгляд под очками с толстой синей оправой наполнился ответной искрой радушия.

– Ты все время растешь, малыш, моя шея уже не такая гибкая, чтобы я могла заглянуть в твое красивое лицо, наклонись-ка ближе, – я сделал, как было велено, и, наклонившись, поцеловал Мардж в обе морщинистые щеки. Она сразу же обняла меня, хлопая по бокам, будто проверяя на целостность, это было самое близкое к материнскому теплу, что я получал за последние годы. Она отстранилась, входя в кабинет и занимая место за столом, при этом поглядывая на фотографию Билла в старой рамке. – Что ты здесь делаешь в такой поздний час?

Вот и настало время перейти к цели моего визита, поскольку с момента, как переступил порог, тишина и темнота в здании вызывали колючее чувство беспокойства у меня в позвоночнике. Мардж не смотрела телевизор, так что я сомневался, что она была в курсе, кого наняла на работу.