Мои веки открываются, и первое, что бросается в глаза, – полка с футбольными трофеями, выигранными во времена учебы в школе. Какого хрена я делаю в своей комнате? Неужели Карсон нашел меня и притащил сюда, чтобы я в полной мере ощутил мощь его бессердечия и силу ненависти к себе? Или он хочет, чтобы я умолял оставить меня в покое?

Окно в моей комнате выходит прямо на задний двор, и я с тошнотой в горле думаю о том, какой вид теперь из него открывается. Половину детства и юности наблюдал, как тускнеет каменное надгробие на могиле моей матери, год за годом оказываясь усыпанным желтыми листьями и утопшим под слоем снега, теперь же где-то рядом с ним установлено другое.

Чувствуя, что нужна новая доза, сажусь на кровати, и первое, что привлекает мое внимание, – блеклое бурое пятно на простынях. Оно слишком маленькое, чтобы всерьез беспокоиться, но чувство страха уже расползается по венам, я осматриваю свое тело, руки и ноги, но не нахожу никаких повреждений. На мне нет белья, а кожа немного покрыта чем-то, напоминающим засохшую кровь. Я не чувствую боли. Что за черт? Полностью голый, встаю с кровати и иду к зеркалу в полный рост, осматривая себя, насколько позволяет угол обзора. Снова ничего, мой взгляд возвращается к кровати, я пытаюсь воскресить в голове вчерашний вечер и ночь, но не помню ни хрена из того, что было, даже то, как попал в этот дом и эту комнату.

У меня нет сил, чтобы разбираться с пробелами в своей памяти, поэтому, чувствуя озноб, я набрасываю на себя простыню и роюсь в кармане куртки, что валяется на полу, пока не достаю пакетик белого порошка, одолженный у Зика. Не требуется много времени, чтобы привычными движениями распределить его на две дорожки перед тем, как дать моему телу и разуму то, чего они хотят. Об остальном я позабочусь потом, не имеет значения, сколько времени потребуется, чтобы вспомнить вчерашний день, сейчас я просто хочу забыть все остальное.

Скольжение стопы, шаг, взмах, поворот, шаг, скольжение, шаг, поворот, взмах, шаг, плие.

Капля пота прочертила дорожку от основания шеи между лопаток и затерялась в низком вырезе на спинке бледно-зеленого домашнего топа, впитываясь в ткань. Контраст холодного воздуха и моей разгоряченной кожи заставлял тело дрожать, что в сочетании с хаотичными импровизированными движениями ощущалось как контролируемый нервный срыв. Острое возбуждение заставляло даже стены сотрясаться, поддаваясь вибрации, хоть музыка почти не звучала из колонок стереосистемы.

Скольжение, шаг, поворот, взмах.

Мне нужно было срочно куда-то выплеснуть энергию, что бурлила в теле с момента, как я открыла глаза этим утром. Все было как обычно, даже едва различимый пейзаж за окном, казалось, не менялся, часы на прикроватной тумбе отсчитывали один и тот же ритм. Неизменное начало нового дня, за исключением одной крохотной детали – мое тело было заточено в сплетении чужих слишком горячих и тяжелых рук и ног. Между желанием повернуться лицом к источнику тепла и тем, чтобы остаться в этой позе и умереть, став жертвой очередного наплыва псевдосчастливых грез, я выбрала третий вариант. Как можно аккуратней выползла из пленительных объятий и крадучись покинула спальню, сделав вид, что это не я только что спала в одной кровати с Домиником, прижимаясь спиной к его твердому во всех нужных местах телу.

Поаплодируйте моей силе воли, я честно это заслужила.

Приняв душ в гостевой ванной, с ужасом обнаружила, что впопыхах выудила из шкафа вовсе не пижамные штаны, а такого же цвета короткие шорты и тот самый топ, что почти не скрывал мои сиськи. К счастью, лифчик все еще был со мной, делая ситуацию не такой плачевной. Эта лицемерная Оливия могла танцевать в клетке перед незнакомыми людьми, показывая больше открытого тела, чем следовало, но приходила в ужас от расхаживания в домашней одежде перед будущим мужем. Напоминание для себя: будущим фальшивым мужем.

Ожидая, пока Доминик проснется и освободит мою комнату, я слонялась по квартире, нагуливая аппетит, но ни тот ни другой будто нарочно не спешили. В итоге оказалась в спортзале стоящей у зеркала, разминающей плечи, затекшие от долгого сна под почти двухсотфунтовой горой мышц. Разминка превратилась в полноценную тренировку, а та переросла в хореографический бунт, призванный, чтобы вытолкнуть из разума скопившееся раздражение от последствий вчерашнего стресса.

Шаг, скольжение, шаг, шаг, поворот, плие.

Если честно, я понятия не имела, как назывались движения, что повторяла по памяти, увидев когда-то в отрывках танцевальных передач, на выступлениях Бостонской школы балета и скопированных у других танцовщиц в нашем клубе. Даже не знала, верно ли у меня получается воспроизводить все это, учитывая, что зеркало по итогу оставалось невидимым за закрытыми веками. Просто слушала музыку и позволяла телу делать все, на что оно было способно в эту минуту, чтобы чувства, скованные внутри, могли вырваться и раствориться в этом танце.