– Как напоминание, – сказала она, с ностальгией глядя на выцветшую ткань в моих руках и пожимая плечом. – Сначала оставила ее, потому что хотела запомнить лучшую ночь в своей жизни, но потом решила, что она символизирует то, от чего я должна держаться подальше. Я всегда думала, что это любовь, но потом это превратилось в нескончаемый круговорот боли. Знаешь, что в этом самое смешное? – Я проглотил язык, испытывая отвращение к себе и погибая с каждым ее новым словом. – Если бы все мои чувства можно было просто отключить щелчком пальцев, я бы все равно не стала. Не потому, что мазохистка, а потому, что боялась узнать, каково это – жить по-другому. Не оглядываться на твой голос в толпе, не выискивать взглядом, не задерживать дыхание каждый раз, стоило тебе войти в комнату. Я уже не помнила, каково это – не любить тебя, Ник. И не хотела забывать.

Я знал, что любые мои слова ничего не изменят, и, не помня наверняка, так же знал, что была лишь одна причина, по которой так жестоко оттолкнул ее. Она была олицетворением света, а я – жалким наркоманом, убившим собственного брата, вором и отребьем. И вот теперь я слетел с пьедестала, на котором прятался от себя самого, вернувшись назад. Все тот же моральный урод, закидывающийся колесами, как шестилетний ребенок конфетами, а она по-прежнему стояла здесь и все еще смотрела на меня, как на единственного мужчину в мире.

– Я не заслуживаю тебя, Ливи, – горечь собственных слов разъедала горло, мои ноги подкосились, и я опустился на колени, наплевав на дискомфорт и отголоски боли, подползая к ней и утыкаясь головой ей в живот. – Что я наделал… Прости меня… прости… – Сам не знаю, как сорвался и начал рыдать, наверняка теперь выглядя еще более жалким. Мне хотелось вскочить и биться головой о стену, но это не вернуло бы нас назад и не загладило бы мою вину. Я мог бы списывать все только на нелепую случайность или проблемы с отцом, но понимал, что причина сидела глубже и у меня были целые годы, чтобы что-то исправить, но я даже не пытался. Просто прятался за маской, становясь кем-то другим – милым парнем, улыбающимся с рекламных плакатов и бегающим по полю, словно в мире не существует шлейфа из проблем, оставленных в прошлом. Потом спускался на дно и жалел себя, когда это Ливи была той, кто заслуживал извинений и почестей. Поэтому цеплялся за ее талию, шепча и умоляя о прощении, проклинал себя и все свое существование, не понимая, как исправить содеянное.

Позже мы сидели на полу ее комнаты, держась друг за друга, потому что так было легче пережить нашу общую боль. Я целовал ее спутанные волосы и мокрые от недавних слез, припухшие веки, и чувствовал, что последние кусочки моего сердца встают на место.

– Ты должен кое-что сделать, Ник, – проговорила Ливи, пробегая пальцами по моим волосам, когда я не смог найти в себе силы, чтобы оторвать лицо от ее шеи и посмотреть в эти прекрасные печальные глаза.

– Я сделаю все, что ты скажешь… – Я действительно имел в виду каждое слово, даже если она попросила бы меня прямо сейчас пустить себе пулю в лоб.

– Да, но ты сделаешь это не для меня, а для себя.

Некоторые вещи, которые мы на дух не переносим, становятся ненавистными не сразу. В детстве я не понимал, как можно не любить сладкое или мультфильмы, особенно когда и того и другого в изобилии – первого, чтобы я заткнул свой рот и не мешал взрослым разговорам, а второго для подстраховки, когда первое не помогало.

Точно так же было и с запахом ладана. Моя мать была религиозной фанатичкой, и каждое воскресенье таскала нас в церковь на покаяние. Я не успел особо нагрешить к тому времени, поэтому выдумывал истории о том, как напакостил в школе или поранил соседскую кошку, чтобы не разочаровывать ее. Священник верил мне, наверняка считая отродьем Сатаны, что при наличии Карсона было недалеко от правды, и заставлял читать «Отче наш», стоя на коленях, а потом совал мне крест, чтобы я целовал распятие, умоляя о спасении души. Я возненавидел все это раньше, чем мама выпрыгнула с балкона третьего этажа, окончательно помешавшись.

И вот теперь, спустя много лет, снова вдыхал ненавистный запах, не испытывая ничего, кроме тошноты, но стойко терпел, шагая по проходу в сторону исповедальной кабинки. Ах да! Разве я не сказал, что трюк с ненавистью работает и в обратную сторону? Еще как.

Именно так девчонка, что донимала меня, наряжаясь в блестящие платья принцессы, каким-то образом превратилась в женщину, что успела проникнуть мне под кожу. По ее совету я притащился в церковь на поиски сам не знаю чего, но даже если бы она выбросила меня с вертолета посреди бескрайней пустоши, я шел бы на ее голос, пока не закончились бы силы, просто чтобы еще хоть раз увидеть ее и убедиться, что это не мираж.