Если он и помнит, то ничего не говорит, потому что что-то щелкает между нами, и картинки сменяются так быстро, что не успеваю следить за ними. Внезапно я оказываюсь прижатой к холодильнику и почти задыхаюсь от жадных поцелуев, которые Доминик оставляет на моей шее. Потом моргаю, и вот мы уже в его спальне, это практически святая святых, и я щиплю себя за руку, чтобы убедиться, что это не сон. Но любопытство, подталкивающее меня осмотреться, тает, когда он вдавливает меня в матрас всем телом, и его губы одновременно везде на моем теле, но только не на моих губах. Я отчаянно хочу, чтобы он поцеловал меня, заглянул в мои глаза и успокоил, но этого не происходит.

Мне так хорошо физически и вместе с тем плохо внутри, что-то не так, он слетел с катушек и превратился в кого-то другого, испепеляющего мое тело жаром губ и глаз, но не смотрящего мне в глаза. Тогда закрываю свои и просто отдаюсь ощущениям, глотая слезы обиды. Он здесь, прикасается ко мне с такой нежностью и страстью, это все, что имеет значение.

Щекочущее покалывание внизу моего живота заставляет меня стонать и стискивать простыни руками. Я никогда не ощущала чего-то настолько прекрасного, хотя слышала много разных историй от девочек в своем классе. Я не ханжа и не осуждающая дрянь, но всегда стыдливо отворачиваюсь, продолжая слушать разговоры о сексе и описание того, что называют оргазмом. Но просто знать все это – не то же самое, что испытывать вживую, тем более с парнем, что держит мое сердце в руках так долго. Это похоже на мучительную агонию и невероятное счастье в одном флаконе.

А потом он упирается головкой члена в мой вход и толкается, а я сжимаю губы так крепко, что чувствую привкус крови во рту, но заставляю себя расслабиться. Доминик не замечает моего дискомфорта, покрывая мою шею и грудь влажными поцелуями, и боль постепенно уходит на второй план, остаются только его руки и ощущение, что мы связаны воедино. Не могу поверить в происходящее, задыхаясь от удовольствия, запечатлевая каждое ощущение в памяти как нечто божественное и прекрасное.

Но потом все заканчивается, когда мы оба спускаемся с вершины собственного кайфа и Доминик наконец смотрит на меня мутными глазами. Несколько минут просто пялится на мое голое тело, засосы на груди и шее, потом на себя… и отлетает в сторону так быстро, будто я в огне, а он боится обжечься.

– Блядь! – ругается, сидя на другом конце кровати. Я пытаюсь сесть, все еще не понимая, что происходит и почему вдруг стало так холодно. Тянусь к нему, чтобы заверить, что он не сделал мне больно, вообще-то скорее даже наоборот, так что волноваться не о чем. А еще мне очень хочется его поцеловать, потому что он сам до сих пор этого так и не сделал. Но он отбрасывает мою руку как ядовитую змею и шипит. – Убирайся!

– Что? – не верю и встаю, путаясь в одеяле. Между ног покалывает, но я обхожу кровать, вставая прямо перед ним. – Посмотри на меня, это я, Ливи.

– Я сказал убирайся, – сквозь зубы выдавливает Доминик, не поднимая головы. Он выглядит разъяренным, комкая в руках простыни под собой и дышит так часто, что я отступаю на шаг. – Ты чертов ребенок! Чем я думал? Чем ты думала? – Я снова собираюсь возразить, но он резко встает, выдвигая прикроватный ящик и вынимая оттуда что-то, завернутое в пакетик, не вижу, что это, но он весь вспотел и дрожит, а глаза полны еще большей злобой.

– Я не понимаю. – Мой голос растворяется в его смехе, когда он наклоняется и берет с пола свою футбольную майку, швыряя ее в меня.

– Проваливай, я говорил, что тебе здесь не место! – затем широким шагом уходит в ванную, заставляя меня вздрогнуть от громкого хлопка двери.

Не обращая внимания на кровь, онемевшими пальцами натягиваю на себя его одежду, с энтузиазмом мазохиста вдыхая ее запах, и плетусь к двери, на ходу собирая свои разбросанные вещи. Я ухожу, а мое сердце остается на полу его спальни, растоптанное босыми ногами и обескровленное, выдранное с такой силой, что в груди остается только кровоточащая дыра.

Снова взял свою старую майку, стоя спиной к Ливи. Она тихо всхлипывала, завершая свой рассказ, а я точно знал, почему не мог вспомнить ту ночь. С вероятностью в сто процентов принял еще больше дури после того, как вышвырнул ее из своей спальни и из своей жизни. После того как лишил ее девственности. А потом как ни в чем не бывало заявился в ее дом спустя два года, шантажируя и предлагая руку и сердце. Как вообще можно предлагать то, чего у тебя нет?

Но оно было там, билось, ударяясь о ребра, разрываясь на части от осознания, какой отвратительный ужасный поступок я совершил. Я обернулся к Ливи, глядя, как она вытирает слезы.

– И после всего ты сохранила ее, – протянул майку между нами, не веря, что у меня хватило духу задать этот вопрос.