Я был сломлен, жалок, раздавлен, но полон призрачной надежды и абсолютно уверен лишь в одном – мне не выжить без Оливии Аттвуд, потому что ее смех делал каждое мое утро добрым, а ее запах на моих простынях заставлял сердце в груди кувыркаться и забирал кислород из легких. Если я не просыпался, обнимая ее как в последний раз, то словно и не жил, просто существовал. Мне потребовалась уйма времени и огромный привет из прошлого, чтобы вынуть голову из задницы и понять, что я люблю ее. Теперь, живя с этим знанием, я гадал, как поделиться им с ней. Слова в нашем мире давно утратили силу, и я выбрал действия, даже если не понимал, к чему в конечном итоге они приведут. Хуже уже быть не могло, оставалось надеяться, что где-то среди всего хаоса осталось хоть немного гармонии.

– Поздновато для вечерней службы, юноша. Мы закрыты.

Я огляделся в поисках говорившего. Тот сидел прямо за алтарем на полу, перебирая в руках карточки с наскоро написанной речью, видимо, репетируя для предстоящей службы.

– Но вы все еще здесь?

– Я всегда здесь, – добродушно хохотнул священник, проводя рукой по волосам цвета соли с перцем, поднимаясь на ноги. – Потерянные души иногда забредают на огонек, кто-то ведь должен их встречать.

По-прежнему было сложно поверить, что не брежу, поэтому я ухватился за набалдашник деревянной скамьи, разглядывая убранство церкви и человека перед собой. Он ничем не отличался от других служителей церкви и даже внушал какую-никакую степень доверия, что было само по себе абсурдно, принимая во внимание мой скептицизм.

– Так ты уже знаешь, что привело тебя сюда, юноша? – Тут он лукавил, мне было под тридцать, а со всеми тяготами жизни и рецептурными препаратами, применяемыми не по назначению, я, наверно, выглядел как молодая версия Джимми Моррисона. Мои руки опустились и сжались в кулаки.

– Я почти не сплю, – выдал первое, что пришло в голову, поглядывая в сторону исповедальной кабинки.

– Тебя что-то тревожит? – спросил священник, пряча карточки в карман удлиненного пиджака. Он по-отечески взглянул на меня из-под густых бровей, создавалось впечатление, что мы уже вели этот разговор.

– Ага.

– Ты расскажешь мне?

Я усмехнулся, не веря, что действительно собираюсь сделать это. К черту мою жизнь.

– Раньше я испытывал непреодолимую жажду разрушения, – начал, глядя перед собой на колыхающиеся огоньки пламени свечей. – Но теперь…

– Что теперь?

– Теперь я хочу сберечь.

Ливи сказала, что я должен простить себя, хотя ни слова не говорила о церкви, предполагая, что я и на пушечный выстрел не приближусь к храму Господа. Но я не знал другого места, где можно найти ответы. Пока держал ее в объятиях всю оставшуюся ночь, пока ехал сюда, пока стоял перед священником, осознание медленно проникало в мои поры. А может, это мама или Дэм смотрели на меня сверху, радуясь, что я наконец осмелился побороть свои предрассудки.

– Что именно? – спросил святой отец, снова привлекая мое внимание.

– Отношения, полагаю. А может быть… – Я запнулся. Перед уходом из дома я пообещал Оливии, что сделаю это в первую очередь для себя. В попытках решить, как поступить с ней и неразберихой с отцом, совершенно забыл о том, что если заиграюсь, то все закончится крушением не только нас как пары. Если я не оставлю свою зависимость, позаботиться о Ливи попросту будет некому. – Жизнь…

– Ты хочешь сохранить жизнь? – понимающе спросил священник.

– Больше всего на свете…

Он кивнул и направился в сторону постамента, убирая догоревшие огарки свечей, не глядя на меня, когда произнес:

– Ты ничем не отличаешься от других верующих. – Я не стал поправлять его, что не верю в Бога, ведь по какой-то иррациональной причине все же стоял здесь. – Все вы в момент отчаяния цепляетесь за свое существование и возносите мольбы. В этом нет ничего постыдного, даже если ты не до конца честен перед Ним. – Он ткнул пальцем в расписной купол над нами. – Но вот в чем дело, юноша. – Теперь священник повернулся ко мне лицом, держа в руках новую свечу. – Чудеса не работают, если не прилагать усилий.

Одним движением он провел свечой над открытым пламенем, зажигая.

– Я не понимаю…

– Что бы там ни разъедало тебя изнутри, отпусти это. Не избавившись от старого груза, тебе не сдвинуться с места. Считай это своим новым началом. – Он поставил свечу в свободную ячейку и сложил руки перед собой, опустив их. – Если у тебя хватило сил, чтобы прийти сюда, пожертвовав своим эго и принципами ради кого-то другого, должно хватить смелости и на большее.

Я понятия не имел, о чем он говорил в своей весьма расплывчатой проповеди, поэтому трактовал его слова по-своему. Даже чуть было не уточнил, не знаком ли он с доктором Коллинз, ведь их слова удивительным образом переплетались. Или, может быть, я надышался свечным запахом, что сам убедил себя в невозможном.

– Думаю, мне понадобится ваша помощь, – сказал, собирая в кулак остатки здравомыслия и крепко сжимая его, после чего подошел к распятию высотой с футбольные ворота.

– Для этого я здесь.

– Я позабыл, как это делается…

Священник сразу же уловил мое намерение, вставая плечом к плечу со мной, глядя на образ распятого Бога перед нами…

– Просто попроси. – Он пожал плечом, как будто в молитве не было ничего сложного.