– Джорджи, привет! Я скучал, – улыбаюсь неестественно радостно, замечая знакомое лицо среди лысых головорезов в черных костюмах. – Я все еще помню твой прошлый прием. Рассчитываю, что в этот раз ты все-таки доведешь меня до оргазма, – его напарники косятся в сторону «Джорджи», но остаются невозмутимыми. – Только не говори, что ты забыл, сладкий. Я вот не могу выкинуть тебя из головы. Ради тебя и приехал.

– Я Кевин, – басом отвечает «Джорджи», когда я прохожу мимо него.

– Подожди меня здесь, Джорджи. Я скоро вернусь. Мои лодыжки требуют продолжения. И в этот раз – завершения. Надеюсь, ты не разочаруешь меня, как в прошлый раз.

Пока пара здоровяков смеряет меня взглядом, я проскакиваю в дом. Расправив плечи, иду вдоль широкого коридора, обитого темным деревом. Резной потолок выполнен в том же цвете. Массивные венецианские люстры не добавляют света – они не включены. Узкие окна в пол расположены не на солнечной стороне, поэтому здесь слишком мрачно. Темно-зеленые длинные шторы падают на узорчатый паркет и собираются внизу в груду складок, возле которых выстраиваются каменные скульптуры незнакомых мне существ из какой-то древней мифологии. Скандинавской полагаю, иначе откуда у Фрэнка такое странное прозвище.

Противоположная стена увешана такими же зловещими картинами, где в черных облаках армия «ангелов» готовится к атаке, только непонятно к какой, а на другой – эти же «ангелы» вперемешку с викингами на конях впиваются в чьи-то глотки. Красочно. И я бы ни за что не повесил подобное в своем доме. Как и эти стремные антикварные люстры.

Я распахиваю огромные двустворчатые двери и вхожу в гостиную, где обычно восседает О́дин в своем любимом кожаном кресле. Громадные окна, высотой в два этажа, как обычно, плотно завешены шторами. Свет пробивается только сквозь узкие щелки между стыков, и можно заметить, как в воздухе парит пыль. В комнате холодно, но камин по-прежнему не разведен. Возле него в кресле сидит О́дин, а у его ног улегся черный доберман с широкой серебряной цепью вместо ошейника.

– Завел себе новую шавку? – улыбаюсь я и падаю на диван напротив О́дина, доберман поднимает голову и оскаливается, но О́дин взмахивает рукой, и собака смирно кладет голову на лапы.

– Он не любит, когда его называют шавкой, – поясняет О́дин и зажимает между зубов толстую сигару. – Как и ты.

– Оценил бы иронию, если бы она была смешной. И заканчивай уже курить.

– Я сдохну с сигарой в зубах, сынок.

– И чем чаще она будет появляться у тебя во рту, тем быстрее это произойдет.

Морщинистые губы О́дина растягиваются в слабой улыбке, и он выпускает клуб густого дыма, который путается в его седой бороде. Кажется, с того времени как я видел его в последний раз, он постарел еще больше, но выглядит все равно очень статно в дорогом костюме и фирменных монках7 из гладкой кожи.

– Все мы однажды обретем покой.

– Звучит философски, но я пришел не за этим.

– Наверное, хочешь отказаться от дела ди Виэйра? – О́дин поглаживает голову собаки и не смотрит на меня.

Чертов старик. Откуда он узнал о моих намерениях?

– Стало слишком сложно, да, сынок? – старые пальцы треплют добермана за ухо, и взгляд светло-голубых глаз прикован к животному, не ко мне.

– Нет. Просто я не могу дать тебе то, что нужно. На Ви́тора ничего нет. А если и было, то он все отлично подтер.

– Тогда что ты сегодня делал в Лоренсе?

– Что? – какого хрена? – Ты следишь за мной?

– Я слежу за всеми. И странно, что ты понял это только сейчас.

– Я думал, ты доверяешь мне!

Меня охватывает злость. Я всегда был верен ему, всегда выполнял свою работу добросовестно. Да что там! Я обязан О́дину жизнью Бостона! И после всего, что нас связывало, я остаюсь у него на коротком поводке? Как шавка.

– Я никому не доверяю, Эзра. Поэтому я до сих пор жив.

– Я выхожу из дел. С меня хватит, – вскакиваю на ноги и разворачиваюсь к выходу, но О́дин останавливает меня одной фразой:

– Интересно, как отреагирует Элизабет Кёртис на существование незаконнорожденного внука…

В жилах стынет кровь. Ноги в секунду становятся ватными, и я не могу сделать шаг. Я цепенею, и все тело окатывает холодом, будто на меня вывернули ведро ледяной воды, а затем всадили нож в позвоночник, чтобы я уже никогда не смог двигаться.

– Ты не посмеешь, – хриплю я.

– Уверен? Я дал – я взял. Имею право.

– Это не какая-то вещь! Это мой сын!

– Который завтра же может стать трупом. Как и твоя милая Серена.

Взрыв. Внутри меня разрывается гнев, я разворачиваюсь и бросаюсь на О́дина. Сжимаю руками его дряблую шею и начинаю давить. Доберман вскакивает на лапы и вонзается зубами мне в руку, но мне плевать. Я давлю сильнее и реву, как самое настоящее животное. Громче, чем рычит гребаный пес, которого я отталкиваю ногой.

– Давай, убей меня, – сквозь кашель смеется О́дин. – Потом моя охрана убьет тебя. А через полчаса – всех твоих близких. И, поверь, они помучаются перед смертью. Обещаю.