Усевшись на свидетельской трибуне, я начала искать ее глаза. Я чувствовала слабость в коленях. За те недели, что она готовила меня к даче показаний, я научилась читать по ее глазам. Я обнаружила, что, если они широко раскрыты, а ее брови слегка подняты, значит, я отвечаю как надо. Если же она смотрит сквозь меня, значит, мысленно кроет последними словами и мне надо быстро сменить курс. Мне было тошно от того, что я знаю ее так хорошо. Мне было тошно, но я была этому рада. Я часто ловила себя на том, что гадаю, умеет ли Калеб читать по ее глазам так же хорошо, как умею я. Вероятно, да. Я не знала, что хуже – то, что я могу так хорошо угадывать, что у нее на уме, или то, что я горжусь этим.

Она стояла передо мной вместо того, чтобы ходить туда-сюда, как показывают в кино. Она выглядела раскованной и спокойной в своем бежевом костюме. На шее у нее красовалось кобальтово-синее ожерелье, благодаря которому казалось, что ее глаза сияют.

Я сделала вдох и ответила на ее первый вопрос.

– Я проработала в «ОПИ-Джем» три года.

– И какова была ваша должность?

Я посмотрела на ее ожерелье, затем перевела взгляд на ее глаза и опять на ее ожерелье, и опять на ее глаза.

Нет, это не кобальтово-синий. Что же это за оттенок?

– Я была вице-президентом по внутренним делам.

Это продолжалось сорок минут. Ближе к концу она начала задавать мне вопросы, от которых на всем моем теле выступал пот. Вопросы о моем отце. Моя мать, сидящая рядом с Калебом, пристально смотрела на меня, сжав руки под подбородком, как будто она безмолвно читала молитву. Но я знала, что это не молитва, а молчаливое предостережение.

Не унижай свою семью, Леа. Не говори им о твоем происхождении. Она обращалась с этой просьбой к богам, покровительствующим незаконным дочерям, которые влипли.

Оливия не хотела, чтобы она присутствовала на суде, опасаясь, что из-за ее присутствия я побоюсь сказать правду. Но она настояла на том, чтобы прийти.

– Какими были ваши отношения с вашим отцом вне работы, мисс Смит?

Моя мать потупилась, опустив подбородок на грудь. Моя сестра заправила волосы за уши и искоса посмотрела на мою мать. Калеб сжал губы и опустил взгляд в пол. В облаках загромыхали боги, покровительствующие незаконным дочерям, которые влипли.

Я выпрямилась, сдерживая слезы – противные слезы, выдающие мою слабость.

Я вспомнила, что Оливия говорила мне, когда мы спорили о некоторых ее вопросах неделю назад. Я сказала ей, что не стану чернить имя моего отца, находясь на свидетельской трибуне. Она посерела лицом, и ее крошечные ручки сжались в кулаки.

– Где он, Леа? Он облил тебя кровью и умер! Либо ты скажешь правду, либо пойдешь в тюрьму.

Тогда она придвинулась ко мне, чтобы ее могла слышать только я, и сказала:

– Используй свой гнев. Ты помнишь, что ты чувствовала, уничтожая мои вещи, когда я пыталась у тебя что-то украсть? Если ты проиграешь, то я, возможно, смогу забрать его у тебя опять.

Это произвело желаемый эффект. Я была так зла, что ответила на все ее вопросы – даже на самые трудные. После этого у нее был самодовольный вид до самого конца дня.

И теперь мне надо было снова ощутить тот гнев. Я представила ее с Калебом. И этого мне хватило.

Она повторила свой вопрос.

– Какими были ваши отношения с вашим отцом вне работы, Леа?

– Они были равны нулю. Он общался со мной только на работе. Дома он смотрел на меня просто как на помеху или неудобство.

После этого все покатилось под откос.

– У вашего отца была репутация человека, которые никогда не берет к себе на работу членов своей семьи, не так ли?

– Да, – ответила я. – Я была первой.

Я рискнула взглянуть на мою мать. Она не смотрела на меня.

Во вступительной речи Оливии уже содержалась эта информация. Она встала перед присяжными, заложив руки за спину, и предупредила их, что сторона обвинения собирается изобразить меня хитрым манипулятором, но на самом деле я была всего лишь пешкой в отчаянном плане моего отца по спасению его компании от банкротства.

– Он использовал свою собственную дочь и манипулировал ею ради финансовой выгоды, – заключила она.

Тогда эти слова сокрушили мое внешнее спокойствие, и я заплакала.

Она прочистила горло, возвращая меня к действительности.

– Ваш отец когда-либо просил вас подписать документы, которые вы не читали?

– Да.

– Что он говорил, чтобы помешать вам прочесть эти документы?

Последовал протест стороны обвинения, и Оливия перефразировала свой вопрос.

– Какова была типичная процедура, которую ваш отец использовал, чтобы получить вашу подпись?

– Он говорил, что мои подписи нужны ему быстро, а затем ждал в кабинете, пока я не подписывала все.

– А вы когда-нибудь говорили вашему отцу, что вам некомфортно подписывать документы, не читая их?

Последовал еще один протест по причине того, что защита задает свидетелю наводящий вопрос.

На лице Оливии отразилась досада. Судья отклонил протест. Она повторила свой вопрос, выгнув одну бровь. Я не хотела отвечать на этот вопрос. Он выставлял меня безответственной дурой.