Черт. Что такого есть у этой женщины, чего нет у меня? Почему такие мужчины, как Ной и мой муж, влюбляются в нее?

Прошлое

Обстановка на работе изменилась после того, как я обнаружила, что результаты клинических испытаний пренавина были сфальсифицированы. Как будто отец узнал, что я раскопала его секрет, и решил мне за это отомстить. Его внимание, которого я жаждала всю жизнь, внезапно обрушилось на меня, но не в виде отцовской любви, на которую я надеялась. Нет, вместо этого он сделался придирчивым и враждебным и начал часто оскорблять меня в присутствии других. Несколько раз, подняв голову, я замечала, что он пристально смотрит на меня, и его взгляды были полны такой злобы, что мне становилось нехорошо. Мне хотелось опять оказаться в той борозде, в которой я пряталась все то время, когда он не замечал моего существования. Там мне было безопаснее. Самым важным вопросом для меня стал вопрос о том, как он узнал.

Ему сказала Кэш. Наверняка. Я подробно расспрашивала ее о клинических испытаниях. Должно быть, это она наябедничала моему отцу. И хуже всего было то, как мой отец относился к ней – как будто она была его дочерью, которую он вновь обрел после долгой разлуки.

* * *

Катастрофа разразилась за неделю до моего дня рождения. Мой отец устроил у нас дома неотложное совещание. Калеб счел это странным, но я знала, о чем пойдет речь. Я подумывала о том, чтобы ввести его в курс дела в машине, пока мы ехали в дом моих родителей, но потом решила, что будет лучше, если он услышит это от Чарльза Остина, фармацевтического махинатора. Ведь тогда я смогу прикинуться невинной овечкой и сделать вид, будто я ничего не знала о махинациях.

Когда мы вошли в дом, все ждали нас в гостиной. Я села на двухместный диванчик вместе с Калебом, который смотрел на это сборище со все возрастающим подозрением. Он перевел взгляд на меня, словно спрашивая, известно ли мне что-то, и я пожала плечами. Моя сестра, которая сидела рядом с моей матерью, посмотрела на меня так, будто на нее вдруг снизошло озарение.

– Ты беременна, да? Значит, вот из-за чего мы здесь собрались.

Я покачала головой, пораженная тем, как она может ничего не чувствовать и не понимать. Ничто плохое никогда не касалось моей сестры. На миг меня пронзила острая зависть.

– Нет, Джоанна не ждет ребенка, – сказал мой отец. – Боюсь, дело куда серьезнее.

Минуту я задавалась вопросом о том, что может быть серьезнее ребенка. Интересно, позволит ли он когда-нибудь моему ребенку называть его дедушкой? Калеб сидел рядом со мной напряженный. Когда мой папочка упомянул ребенка, Калеб сжал мою руку.

Говоря, мой отец смотрел на Калеба. Так бывало всегда. Если в комнате находился мужчина, он смотрел только на него – даже если собирался сообщить своим жене и дочери, что он скоро умрет.

Я слушала его речь, сжимая руку моего мужа, как будто только это не давало мне потерять рассудок. Несмотря на мою злость на моего отца, я надеялась, что он не очень пострадает. Хотя возможно ли это после того, что он натворил?

Он рассказал нам о клинических испытаниях, и когда признался в фальсификации их результатов, Калеб напрягся еще больше. Закончив свой рассказ, мой папочка нанес мне удар под дых.

– Мне было предъявлено обвинение. Также они собираются заняться Джоанной.

Калеб вскочил на ноги.

– Что? При чем тут Леа?

– Ее подпись стоит на всех бумагах. Никакие испытания не могли проводиться без ее подписи. Как и выпуск препарата в продажу.

Я издала сдавленный звук, свидетельствующий о страхе. Калеб взглянул на меня, его янтарные глаза горели. Он сощурил их.

– Это правда? Ты знала о том, что происходило?

Я покачала головой.

– Нет, я просто подписывала то, что он говорил мне подписывать. Мне ничего не было известно об истинных результатах.

Он снова повернулся к моему отцу.

– Вы скажете им… – Он ткнул пальцем.

Думаю, прежде я никогда не видела, чтобы Калеб тыкал в сторону кого-то пальцем.

Мой отец уже качал головой.

– Это ничего не изменит, Калеб.

В этот миг я поняла свою истинную ценность для него. Монетка в один цент – грязный металлический кружок, закатившийся под холодильник и лежащий там между сморщенной виноградиной и неизвестно чьим волосом – вот чем я была для него. Единственное, для чего я была нужна ему, это для того, чтобы использовать меня, когда он не справился.

Черт. Черт-черт-черт.