– Тяжелый день? – спросил он, прислонившись к ограждению и глядя на океан.

– Да. А у тебя?

– Очень.

Он улыбнулся: по желтизне его зубов я поняла, что он заядлый курильщик.

– Могу я угостить тебя выпивкой? – Он кивнул на мой пустой стакан.

Я кивнула в ответ.

– Один шот чего угодно.

– Хорошо.

Он вернулся с двумя шотами. Хорошо, подумала я. Так мое путешествие в страну пьяного забвения пройдет еще быстрее. Мы пили около часа, затем я позвала его танцевать. Танцор из него был так себе, но какая разница? Игнорируя отвращение, которое вызывали его попытки потереться о меня сзади, я продолжала двигаться, сосредоточившись на том, как кружится моя голова. Ночь быстро стала томной: уже скоро мы обменивались торопливыми поцелуями и пьяными касаниями. К полуночи мы пошли к моему отелю.

– Подожди, – сказал он, когда мы оказались в номере и он уже лежал на мне.

Я помню, что он достал презерватив из бумажника. Он шлепнул им по ладони, как некоторые делали с сигаретными пачками, а потом порвал упаковку зубами. Я поморщилась с отвращением.

А потом я не чувствовала ничего. Просто лежала там, и его это совершенно не волновало. «Вот, значит, как я теряю свою девственность, – думала я. – С незнакомцем, а не с Калебом». Когда все закончилось, он уснул. Я лежала без сна всю ночь, ненавидя саму себя. Рано утром он ушел. Я так и не узнала его имя. Я все ждала, когда придет вина, но ощущала лишь оцепенение. Я знала, что если поищу хорошенько в глубине души, то найду омерзение. Но я не готова была ненавидеть себя – я была слишком занята ненавистью к Калебу.

Около полудня за дверью послышался шорох. Я знала, что он придет. На стойке регистрации ему дали ключ, и теперь он вошел в номер. Я сидела у окна, когда дверь открылась. Я не принимала душ со вчерашнего дня, и волосы свисали вокруг лица крысиным гнездом.

Он ничего не сказал, увидев меня, но оглядел номер в поисках признаков моей боли. Беспорядок, разбросанная тут и там одежда… Его взгляд упал на порванную упаковку от презерватива, лежавшую на столике возле кровати. Его рука на ее бедре, моя упаковка от презерватива… эти два образа были выжжены в нашей памяти навсегда, как клеймо.

Я тогда этого не знала, но Калеб больше никогда не мог смотреть на упаковку презерватива, не чувствуя тошноты. Я увидела осознание на его лице. Сперва у него дернулся рот, а затем я увидела, как свет покидает его глаза. Я решила зайти еще дальше – помните, я сражаюсь грязно.

– Я отвела Джессику Александер на аборт. И убедила ее сделать это.

У него ушло какое-то время, чтобы переварить сказанное. Я смотрела на проезжающие внизу машины. Я представляла, как загружаю свои эмоции в одну из этих машин, и они уезжают прочь. «Ничего не чувствуй, – сказала я себе. – Ничего не чувствуй, как он ничего не чувствовал, когда изменял».

– Я хотела тебя так сильно, что манипулировала и интриговала, чтобы тебя заполучить. Я сталкерила тебя месяцами. Я знала всех девушек, с которыми ты встречался. Я знала каждое место, куда ты их водил. Я все спланировала.

Он молчал, но я чувствовала исходящую от него волнами ярость. Она набирала обороты где-то за моей спиной.

– Я всегда любила тебя. С того самого момента, как ты впервые со мной заговорил.

Он молчал.

– Я занялась сексом с незнакомцем, только чтобы сделать тебе больно.

Эти слова высосали из комнаты весь кислород. Мои легкие сжались: я начала ощущать тяжесть совершенного.

О боже, о боже, о боже…

Я услышала глухой удар. Медленно обернувшись, я увидела, что Калеб упал на колени, закрывая лицо руками. Его тело дрожало – от слез или злости, я не знала. Он не издавал ни звука; только молча содрогался, что я запомнила до конца жизни. Я тоже начала дрожать, осознав, что случилось. Все было кончено: я, он – мы. Мы изменились навсегда. Я не хотела жить.

Я думала, не выброситься ли мне из окна, чтобы не пришлось переживать эту агонию. Я сделала больно человеку, которого я любила больше всего на свете, единственному человеку, которому я по-настоящему доверяла, и все это – только чтобы отомстить за себя. И в итоге я себя уничтожила. Прошли минуты или часы. Я хотела подойти к нему, умолять простить меня, сказать, что я убью себя, если он не простит… но я не могла. Во мне было слишком много холода. Почему я не видела этого раньше? Того, кем я была. Почему я не понимала, что я – лишь пустая оболочка, не способная выражать любовь?

Когда он встал, я отвернулась.

– Прости, Оливия, что причинил тебе боль, – сказал он хрипло.

Сердце сжалось у меня в груди. Почему его голос так мягок? Почему он не кричит на меня? Это ведь я сделала ему больно. Это была я. Я виновата, я согрешила. Это я все разрушила.