– Ты больше никогда меня не увидишь. – Он помедлил, и его следующие слова задели меня так глубоко, что я никогда от них не оправлюсь: – Я полюблю снова, Оливия. А тебе будет больно всегда. То, что ты сделала… Ты ничего не стоишь, потому что сама себя такой считаешь. Ты будешь помнить меня каждый день до конца своей жизни, потому что я был для тебя единственным, а ты решила избавиться от меня.

А затем он ушел.

Ной уже ждет меня у ресторана, когда мое такси останавливается. Я не успеваю даже потянуться к сумочке – он достает купюру из бумажника и вручает ее таксисту, жестом показывая, что сдачу тот может оставить себе.

Это сотня евро.

– Ты выглядишь восхитительно, – говорит он, целуя меня в щеку.

– Спасибо.

Я беру его под руку, и мы вплываем в самый очаровательный ресторан, который я когда-либо видела.

Я в Италии.

– Как тебе Рим? – спрашивает он.

Пока я ехала в такси, я видела и старый город, и новый. Полуразрушенные здания упрямо стояли там, где их строили тысячи лет назад, прямо посреди новой архитектуры. Это казалось настоящим волшебством: я видела то, что было построено целую вечность назад. Словно прошлое восставало из пепла, напоминая о себе. А рядом стояли мотобайки, скутеры и крошечные машины, истерически кружащие на дорогах и сигналящие всем подряд. Почти на каждом балконе весело развевалось сушащееся на веревках белье, тут и там на улице слышалась музыка – беспрерывный саундтрек итальянской жизни.

– Я бы хотела остаться здесь подольше, – признаю я. – Я никогда не видела ничего подобного.

Ной кивает и ждет, пока я сяду, после чего садится сам.

– Когда я впервые здесь оказался, мне показалось, что весь город похож на огромное гетто. У меня ушла пара дней на то, чтобы влюбиться, но с тех самых пор я постоянно скучаю по Риму, пока нахожусь дома в Америке. Я делаю все возможное, чтобы возвращаться сюда как можно чаще.

Я вполне могу представить, как то же случится и со мной. Неудивительно, что Леа хочет зачать ребенка именно здесь. Наверняка она уже приезжала сюда раньше: все богатенькие девицы совершают паломничество в Рим в какой-то момент своих роскошных жизней – ради шопинга, разумеется.

Когда оба наших бокала наполнены вином, а официант уходит, взяв у нас заказ, Ной поворачивается ко мне с обеспокоенным видом.

– Ты видела его? Своего Калеба?

– На расстоянии. – Я смеюсь, потому что «мой Калеб» звучит пока что нелепо. – Я стояла пятью этажами ниже, шпионила за их балконом.

– Ты уже придумала план действий?

Я отрицательно мотаю головой.

– Без понятия, но я должна что-то предпринять. Я что-нибудь придумаю… у меня есть пара часов.

– И ты будешь действовать честно? – дразнит он, слегка наклонив голову, отчего волосы привлекательно падают ему на глаза.

– Да, – смеюсь я.

Приятно наконец иметь повод для веселья.

– Знаешь, Оливия… То, что ты делаешь, – это правильно. Признаешь и свои чувства, и свои недостатки тоже.

– Что правильно – честность?

Я делаю нервный глоток вина. Мне слишком неловко обсуждать свое благородство – или, вернее, отсутствие такового.

– Нет.

Я удивленно поднимаю взгляд.

– Правильно – бороться за то, что любишь. Несмотря на все, что ты сделала, – и я не буду врать, ты поступала довольно некрасиво, но ты делала все это, потому что любишь одного конкретного человека так сильно, что не можешь этому сопротивляться. В этом и состоит честность.

– Ха! Во мне нет ни капли честности, уверяю.

– Ты ошибаешься.

Я скептически наклоняю голову. Никто в здравом уме не назвал бы меня честной, особенно услышав мою историю.

– Я никогда еще не встречал кого-то, кто был бы так же честен по поводу своих проступков и говорил бы с такой же откровенностью о своих чувствах. Ты плохой человек, Оливия?

– Да, – отвечаю я легко.

– Видишь: проблема – в твоем поведении. Ты позволяешь себе действовать импульсивно, вместо того чтобы выбирать путь добродетели.

– «Добродетели», – повторяю я незнакомое слово, сосредоточенно пытаясь понять, что оно значит.

– Забавно, что ваши жизни продолжают пересекаться, – говорит он, внезапно меняя тему. – То есть каковы шансы получить амнезию и затем встретить тебя дважды за двадцать четыре часа?

Я пожимаю плечами.

– И только для того, чтобы оба раза заговорить с тобой и пригласить тебя на кофе? – продолжает он.

– Знаю, – вздыхаю я. – Я оформила подписку на иронию в день знакомства с ним.

– Здесь есть что-то еще, чего ты не видишь.

– Что? Типа судьбы?

Я ненавижу судьбу. Это скучающий невоспитанный ребенок, который не дает людям спокойно жить.

– Я так не думаю.

– Тогда что ты думаешь?

Между его бровями залегла задумчивая складка: эти глаза видят что-то, мне недоступное.

– Я думаю, что когда ты отдаешь кому-то свое сердце в первый раз, ты уже не можешь его вернуть. Вся оставшаяся жизнь – это просто попытка притвориться, что у тебя все еще есть сердце.

– Ла-а-адно…