Она ищет ее в списке контактов, провожая меня к лифту.

– Вам стоит позвонить Сэму Фостеру. Если кто-то и знает, где она, то точно он.

Она кивает, заходя в кабину вместе со мной. Лифт поднимается к отделению интенсивной терапии; я наблюдаю за тем, как загораются кнопки этажей. Мы останавливаемся на пятом, и Кларибель выходит из лифта и проводит картой доступа по электронному замку возле двери. Здесь пахнет анисептиком, и, хотя стены выкрашены в приятный теплый цвет, это едва облегчает тяжелое впечатление: дальше по коридору кто-то плачет. Мы быстрым шагом направляемся к палате 549. Дверь закрыта. Она останавливается возле нее и кладет маленькую ладонь на мое предплечье.

– Вам будет тяжело увидеть ее в таком состоянии. Ее лицо сильно отекло.

Она открывает дверь, и я глубоко вдыхаю, делая шаг внутрь. Свет приглушен, и комната наполнена симфонией медицинских приборов. Я медленно приближаюсь к ее постели. Под горой одеял она кажется совсем крошечной, и, стоя над ней, я не могу сдержать слез. Из-под повязок на ее голове торчит единственная рыжая прядь, и лишь по ней я мог бы узнать ее: ее лицо отекло настолько, что, даже будь она в сознании, она не смогла бы открыть глаза. Ее повсюду оплетают провода: в носу, в горле, в покрытых синяками руках. Как она выжила? Как ее сердце все еще бьется?

Кларибель стоит возле окна, вежливо глядя в сторону, пока я рыдаю над своей чудом выжившей дочерью. Мне слишком страшно дотронуться до нее, сломать ее окончательно, поэтому я легко скольжу своим мизинцем по ее мизинцу – единственной ее части, на которой нет гематом.

Через несколько минут ко мне подходит поговорить группа врачей. Группа. У Эстеллы их несколько из-за всех полученных ею травм. К тому моменту, как самолет 747 спустил шасси на американскую землю со мной внутри, моя трехлетняя дочь пережила операцию на внутренних органах. Я слушаю, как они говорят о ее шансах на восстановление, предстоящих месяцах реабилитации. Когда они разворачиваются и уходят, я смотрю в их обтянутые белыми халатами спины и ненавижу их. Кларибель, выскользнувшая в коридор чуть раньше, возвращается с телефоном в руках.

– Я поговорила с Сэмом, – мягко говорит она. – Леа в Таиланде. Поэтому никто не мог дозвониться до нее.

Я подозрительно прищуриваюсь. При упоминании Леа это становится почти привычкой.

– Почему?

Кларибель кашляет, прочищая горло. Короткий, напряженный звук.

– Все в порядке, – заверяю ее я. – У меня нет к ней эмоциональной привязанности.

– Она поехала туда со своим партнером. Так как на Рождество Эстелла должна была остаться у вас.

– Боже, и она никого не поставила в известность? Сэм смог до нее достучаться?

Она наматывает на палец цепочку на шее:

– Он пытается.

Я вжимаю ребра ладоней в свои собственные веки. Я не ел и не спал уже тридцать часов. Я смотрю на Эстеллу.

– Ее мать должна быть здесь. Дайте знать, если получите новую информацию.

– Я распоряжусь принести в палату раскладушку. Вам нужно поесть. Берегите силы ради Эстеллы, – говорит она.

Я киваю.

И, конечно же, не ем. Но засыпаю в кресле около ее кровати. Когда я просыпаюсь, в палате уже кто-то есть – медсестра, проверяющая жизненные показатели. Я провожу рукой по лицу; перед глазами расплывается.

– Как она? – хрипло спрашиваю я.

– Жизненные показатели стабильны, – она улыбается, замечая, как я потираю заднюю часть своей шеи. – Ваша жена отошла за раскладушкой.

– Простите. Кто?

Разве Леа могла вернуться так быстро с другого конца мира?

– Мама Эстеллы. Она только что была здесь.