Из конюшни мы перемещаемся в кухню, где он устраивает целое представление, делая для нас десерт с мороженым, а затем выдавливает взбитые сливки из упаковки Эстелле прямо в рот. Она объявляет, что ей не терпится рассказать мамочке о новом угощении, и я подозреваю, что в следующие несколько недель моя бывшая жена забомбардирует меня возмущенными электронными письмами. Эстелла обожает моего отца, так же, как и я когда-то. Это душераздирающе – наблюдать за тем, каким отцом он мог бы быть, если бы приложил усилия. Последние два дня ее визита меня тошнит от тоски. Я не хочу отпускать ее. Мне хотелось бы видеть ее каждый день. Через год она поступит в группу дошкольного образования, затем в первый класс. Как тогда организовать недельный визит в Великобританию? «Все наладится само собой», – заверяю себя я. Даже если придется подкупить Леа, чтобы она переехала в Лондон.

Когда мы расстаемся в аэропорту, Эстелла плачет. Прижимает к груди ламу, и ее слезы капают той на мех; она просит позволить ей остаться в «Ондоне». Я стискиваю зубы и яростно сожалею о каждом принятом решении. Боже. Куда я отправляю ее? Леа – злобная, хитроумная стерва. Она оставила ее в детском саду, чтобы напиться, когда ей едва исполнилась неделя, ради всего святого. Она не позволяла ей общаться со мной, ее отцом, лишь чтобы причинить мне боль. Ее любовь имеет свои условия, как и ее доброта, а меньше всего мне хотелось бы, чтобы ее гнев повлиял на мою дочь.

– Мам, – шепчу я и смотрю в глаза своей матери. Она понимает. Берет меня за руку и слегка сжимает.

– Дважды в неделю я забираю ее из школы, и она остается у меня на выходные. С ней все будет в порядке, пока она не сможет вернуться к тебе.

Я киваю. Эстелла всхлипывает мне в шею, и боль, которую я чувствую, слишком сложна, чтобы выразить ее словами.

– Я соберу вещи и вернусь домой, – говорю я своей матери через плечо своей дочери. – Я так не могу. Это слишком тяжело.

Она смеется.

– Тебе идет быть отцом. Но тебе нужно завершить свой контракт, а до тех пор я пригляжу за ней и буду привозить к тебе на каникулы.

Мама берет ее на руки и проносит через пункт досмотра. Мне хочется перепрыгнуть через ограждения и украсть ее обратно.

В метро, по пути в свою опустевшую немую квартиру, на меня обрушивается бездна отчаяния; большую часть поездки я провожу, обхватив голову руками. И той же ночью напиваюсь до невменяемости, пишу Оливии электронное письмо, которое никуда не отправляю, а затем отрубаюсь и вижу сон о том, как Леа увозит Эстеллу в Азию и сообщает, что они никогда не вернутся.

Так как суд определил и постановил мои опекунские дни с Эстеллой, у меня появляется возможность забирать ее к себе каждое Рождество – включая и нынешнее. Это будет первое Рождество, которое я проведу со своей дочерью. Леа позвонила мне, истекая ядом, когда наш назначенный судом посредник сообщил ей последние новости.

– Рождество важно для меня, – сказала она. – Это неправильно. Ребенок не должен проводить Рождество вдали от своей матери.

– Ребенок не должен проводить Рождество вдали от своего отца, – парировал я. – Но ты сделала все, чтобы именно это происходило два года подряд.

– Ты сам виноват, что переехал в другую страну. Я не обязана платить за твои сомнительные решения.

В каком-то плане она была права. Крыть было нечем, поэтому я сказал, что мне пора, и повесил трубку.

Рождество для Леа не важно: она не чтит ни семью, ни традиции. Единственное, что ее заботит, – возможность нарядить нашу дочь в рождественское платье и выставить напоказ на многочисленных рождественских вечеринках. Все богатые матери так поступают: это лучший сезон, чтобы хвалиться детьми и пить алкогольный гоголь-моголь с низким содержанием жира.

В тот же день, что я узнаю, что она приедет ко мне на Рождество, я отправляюсь за подарками. Компанию мне составляет Сара. Несколько раз мы встретились на пинту-другую, и в конце концов я рассказал ей все об Оливии, Леа и Эстелле, так что, когда я приглашаю ее со мной, она цепляется за возможность.

– Значит, никаких Барби, – говорит она, снимая с полки белокурую пластиковую куклу. Я качаю головой.

– Ее мать покупает ей куклы. У нее их слишком много.

– Что насчет художественных принадлежностей? Взрастить в ней внутреннего живописца.

Я киваю:

– Идеально, ее мать ненавидит, когда она пачкается.

Мы направляемся к художественным рядам. Сара складывает в тележку пластилин, краски, мольберт и цветные карандаши.

– Так, слышно ли что-нибудь про Оливию?

– Давай не будем?

Она смеется и хватает упаковку мелков.

– Это какая-то мыльная опера, приятель. Мне просто хочется знать, что дальше по сюжету.

Я останавливаюсь, чтобы добавить в комплект набор для окрашивания футболок.

– Возьмем еще вот это, ей понравится.

Сара одобрительно кивает.

– Я не выходил на контакт ни с кем из наших общих знакомых. Она сказала оставить ее в покое, и именно этим я и занимаюсь. Ставлю на то, что она залетела и проживает свое гребаное «и жили они долго и счастливо».

Сара качает головой.

– Незакрытые гештальты – те еще твари.

– Наш гештальт закрыт, – чеканю я грубее, чем собирался. – Я живу в Лондоне. У меня есть дочь. Я счастлив. Счастлив просто до безумия.

Смеемся мы оба одновременно.