Оливия отпускает мой мизинец, вместо этого оплетая руками мое предплечье. Интересно, боится ли она, – быть может, она в ужасе.

Я наклоняюсь к ней:

– Все хорошо, любовь моя?

Она кивает.

– Выглядит как красная комната боли.

Я едва не открываю рот от удивления. Моя маленькая ханжа расширила свои литературные горизонты. Почти задыхаюсь от сдерживаемого смеха, и несколько посетителей оглядываются на нас. Прищурившись на нее, я тихо спрашиваю:

– Ты читала «Пятьдесят оттенков»?

Она вспыхивает. Изумительно! Эта женщина способна краснеть.

– Все читали, – говорит она, защищаясь. А затем поднимает на меня большие глаза. – Ты?

– Было любопытно, с чего такой шум.

Она делает хлоп, хлоп, хлоп ресницами – так, как умеет только она.

– Вдохновился на новые техники? – спрашивает, опуская взгляд.

Я сжимаю ее руку:

– Хочешь проверить?

Она отворачивается, крайне смущенная.

– Калеб Дрейк, – подтверждает администратор, прерывая наше перешептывание. – Прошу за мной.

Я приподнимаю брови, глядя на нее, убеждаясь, что все хорошо, и мы следуем за администратором в заднюю часть помещения. Она ведет нас сквозь переплетения коридоров, погруженных в приятную полутьму, и приглашает в отдельную комнату, такую же декадентски-красную – красные стулья, красные стены, красные ковры. Лишь белые скатерти нарушают избыточность цвета, и это кажется благословением. Оливия занимает свое место, затем – я.

Официант подходит к нашему столику уже через несколько мгновений. Я не свожу глаз с ее лица, пока он растолковывает каждый пункт винной карты, размером сопоставимой со словарем. Она теряет нить через секунду, и я вмешиваюсь:

– Будьте добры бутылку «Бертани Амароне делла Вальполичелла Классико» две тысячи первого года.

Оливия всматривается в меню – ищет ценник. Официант уважительно кивает:

– Превосходный и редкий выбор. «Бертани» родом из Италии и выдерживается не менее двух лет. Виноград зреет в почве, состоящей из вулканического известняка, а затем высушивается до состояния изюма, в результате чего вино получается сухим и по содержанию алкоголя превосходит большую часть прочих сортов.

Когда он отдаляется от нашего столика, я улыбаюсь ей.

– Мы уже спали вместе. Тебе не нужно заказывать самое дорогое вино в ассортименте, чтобы меня впечатлить.

Я ухмыляюсь.

– Герцогиня, самое дорогое вино в этом ассортименте – с шестью нулями. Я заказал то, что мне нравится.

Она прикусывает верхнюю губу и будто бы оседает, откидываясь на спинку стула.

– Что случилось?

– Я всегда об этом мечтала – приходить в престижные рестораны, которые выращивают собственный скот и подают редкое вино. Но в итоге это выбивает меня из колеи – напоминает, что я лишь нищая бедная шваль, которая просто докопалась до хорошей работы.

Я тянусь к ее ладони.

– За исключением твоей привычки ругаться как сапожник, ты самая элегантная женщина из тех, что мне встречались.

Она улыбается слабо, мимолетно, словно ничуть мне не верит. Но ничего страшного. Остаток вечности я планирую провести, убеждая ее в том, насколько она бесценна.

Заказываю для нее стейк «Нью-Йорк стрип» – на косточке. Она пробует только мягкую мясную часть, потому что считает, что его правильно есть именно так.

– Он не такой нежный, зато вкус более насыщенный. Это стейковая версия тебя, – говорю я.

– Зачем ты постоянно сравниваешь меня то с животными, то с обувью, а теперь еще и с едой?

– Потому что я воспринимаю мир как отражение Оливии. Я сравниваю животных, обувь и еду с тобой, а не наоборот.

– Ого, – пригубляет вино она. – Плохи твои дела.

Я начинаю напевать, вольно интерпретируя U Got It Bad Ашера, и она шипит на меня, стеснительно озираясь.

– Пение – это явно не твое, лучше тебе не пытаться, – она улыбается. – Но если бы ты мог перевести слова песни на французский…

– Quand vous dites que vous les aimez, et vous savez vraiment tout ce qui sert à la matière n’ont pas d’importance pas plus…

Она вздыхает.

– На французском все звучит лучше, даже твой сип задушенной кошки.

Я смеюсь, оглаживая ее пальцы.

В штате Флорида подают воистину непревзойденные блюда. Оливия нерешительно признает, что «Нью-Йорк стрип» вкуснее филе. Когда мы заканчиваем, для нас проводят экскурсию по кухне и винному погребу – традиция в Bern’s.

Наш гид останавливается перед запертой клетью, за которой находится целая библиотека винных бутылок. Глаза Оливии расширяются, когда он демонстрирует бутылку портвейна, одна унция которого стоит двести пятьдесят долларов.

– Его вкус – праздник на вашем языке, – шутливо говорит он.

Вскидываю брови. Я стою позади нее, поэтому мне легко обвить ее руками сзади и шепнуть ей на ухо:

– Хочешь попробовать, Герцогиня? Праздник на твоем языке…

Она отрицательно качает головой, но я киваю нашему гиду:

– Отправьте его в комнату для десертов.

Она недоуменно уточняет:

– Куда?