Оставив Оливию, я отправился прямиком в таунхаус, к Леа. Она открыла дверь, и я тут же понял, что она плакала. Разбить ее сердце заняло лишь тридцать минут. Необходимость сделать это терзала меня. Она не сделала ничего, чтобы заслужить все, через что я заставлял ее пройти. Я сказал ей, что встретил кое-кого. Она не спросила, кого именно – я подозревал, что ей все известно, учитывая, что парой недель ранее она проследила за мной до квартиры Оливии. Прежде чем уйти, я поцеловал ее в лоб. О потере памяти я ей не признался: не хотел причинять еще больше боли, чем уже причинил.

Затем я поехал к себе. Стоя под душем, думал о нашей с Оливией совместной неделе. Думал об апельсиновой роще, о том, какова Оливия на вкус, и что ее кожа на ощупь как прохладный атлас. Мысли вернулись к тому моменту, первому мгновению, когда я только оказался внутри ее, и ее глаза распахнулись, а губы приоткрылись, распухшие и блестящие – и мне пришлось выкрутить ледяную воду на максимум, пока та не остудила мои нервы.

Она отдала мне все – все, что не выпускала наружу раньше. Она была другой. И в то же время той же самой. Упрямой, непокорной… полной лжи.

Когда-то я пытался сломать ее, перекроить, но теперь хотел ее такой, как прежде. Хотел каждый ее безукоризненный недостаток, хотел ее колкие остроты и холод, растопить который мог только я, потому что только я знал, как согреть ее. Хотел ссоры, разногласия и бурный примирительный секс. Хотел, чтобы каждое утро она просыпалась в моей постели. Хотел есть то мерзкое нечто, что она готовит, и хотел перепутья ее разума.

Быть с ней означало перечеркнуть все, во что я когда-либо верил. Правду я выбросил в окно. Я так боялся, что она забудет меня, что солгал, просачиваясь обратно в ее жизнь. И теперь мне предстояло объяснить очень и очень многое.

Я посмотрел на Мигеля. Он казался единственной ниточкой, что могла бы соединить меня с ней.

– Она ничего не оставила? Записку… хоть что-нибудь?

Он нервно сжал зубы.

– Я всего лишь обслуживающий персонал. Не то чтобы мне сообщают почтовым адресом. – Он заозирался, убеждаясь, что мы наедине. – Но если она оставила хоть что-то, оно наверняка в этом мусорном мешке, который я оставлю здесь, пока провожу обход помещений.

Он поставил пакет на пол и многозначительно взглянул на меня, прежде чем вернуться в квартиру и закрыть за собой дверь.

Я приподнял его – он был совсем невесомым. Оставила ли она что-нибудь для меня, какую-то подсказку о том, куда исчезла? Неужели Джим вернулся и спугнул ее? Рассказал ли он ей? Встав на колени, я перевернул мешок, вытряхивая содержимое на бетонное покрытие. Мои ладони взмокли, пока я перебирал мусор, сырая от пота футболка прилипла к спине. Разорванные бумаги, битое стекло, скомканные цветочные лепестки… что именно я искал? Письмо? Оливия не стала бы писать письмо. Не в ее стиле. Не в ее стиле – бросать меня одного, в огне, в котором я горел. Я отшвырнул мешок в сторону. Одна половина моего сердца разбивалась, вторая пылала всепоглощающим гневом. Едва пакет ударился о землю, раздался тонкий звон, будто что-то запрыгало по полу. Я тут же принялся разглядывать бетон, отчаянно надеясь, что есть хотя бы крошечная зацепка, что привела бы меня к ней.

Оно лежало у меня под ногами.

Монетка. Один пенс.

Она оставила ее для меня или просто оставила? Я приподнял ее. Некогда гладкая поверхность подернулась зеленью, оттенком стареющей меди. Таково ее прощание? Я злился, но сильнее злости была растерянность. Какую ошибку я допустил? Апельсиновая роща, поцелуй на парковке перед тем, как уехать. Я не сомневался в том, что чувствую к ней… в том, что она чувствует ко мне. Оливия никогда не отдалась бы мне, не будь она уверена в нашем будущем. Тогда почему? ПОЧЕМУ?

Я дошел до самого края парковки, сжимая монетку в ладони так, что она врезалась в кожу. Избавься от нее, приказал я самому себе. Мышцы напряглись, готовясь сделать бросок.

Но не смог. Рука безвольно повисла. Я положил монетку в карман и поехал домой.

Едва над горизонтом показывается восходящее солнце, она подвозит меня до моей машины. Ни одному из нас не хотелось уезжать, но мы оба беспокоились, что Берни может заявиться в офис, невзирая на то, что сегодня суббота.

– Скоро на тебя накатит депрессия, – говорю я, когда мы сворачиваем на парковку. – Ты возненавидишь себя, хорошенько проплачешься, а затем спустишься в продуктовый и купишь мороженое. Так вот не надо.

Она смотрит на меня огромными глазами, в которых уже растекается стыд.

– Я не знаю, чего хочу, – говорит она, – но по отношению к Ноа это было неправильно и нечестно.

– Он бросил тебя.

– Да.

– Потому что ты хочешь ребенка, а он нет.

– Да, – повторяет она.

– А перед тем, как он ушел, как часто он был рядом?

Она молчит. Долго.

– Складывается впечатление, будто он хотел быть женатым на своих условиях. Чтобы ты была дома, когда ему так удобно, но взамен он никогда не был рядом с тобой.

– Прекрати.

Я удерживаю ее за запястье.

– Почему он не вернулся, когда Добсон сбежал из психлечебницы?