Он прав… возможно. Я утратил интерес к нормальным, «здоровым» женщинам вскоре после знакомства с Оливией. Это проклятье. Испробовав ее, я редко находил других женщин действительно интересными. Я без ума от ее внутренней тьмы, ее вечного сарказма, от того, как она заставляет меня сражаться за каждую улыбку, каждый поцелуй. Я знаю, какая она сильная и как упорно борется за то, что считает важным. И я обожаю то, насколько слабой ее делаю. Возможно, я ее единственная слабость. Я заслужил это место и намерен оставить его за собой. Оливия из тех женщин, о которых сочиняют песни. На моем айподе около пятидесяти композиций, напоминающих о ней.

– Она свободна?

Я вздыхаю, потирая лоб:

– Они взяли паузу. Но он показался на горизонте несколько дней назад.

– Ага, – он оглаживает бороду, и в его глазах пляшут черти.

Он единственный в семье, кто знает о том, что я сделал. Я ушел в запой после того, как Оливия бросила меня, и возле одного из баров крепко врезал копу. И позвонил Стиву, чтобы он внес за меня залог. Моей матери он ничего не рассказал, даже когда я признался, что у меня не было никакой амнезии. Он меня ни разу не укорил. Только подтвердил, что ради любви люди решаются на безумные поступки.

– Как мне быть, Стив?

– В этом я тебе не советчик, сынок. Она пробуждает в тебе и худшее, и лучшее.

Это правда, но от этого ее ничуть не легче слышать.

– Ты сказал ей о том, что чувствуешь?

Я киваю.

– Тогда остается только ждать.

– Что, если она выберет не меня?

Он усмехается, наклоняясь вперед:

– Что ж, тогда Леа…

В груди зарождается смех и вырывается наружу.

– Ужасная шутка, Стив… ужасная.

И вот так просто она возвращается к Ноа. Я знаю, потому что она не звонит и не пишет. Двигается дальше, обрекая меня висеть на волоске.

Гнев полыхал во мне. Я хотел убить его, медленно и мучительно, голыми руками.

Джим… он почти… не хотелось даже думать о том, что он почти сотворил. Что, если бы меня не оказалось рядом? Кому она могла бы позвонить тогда? Но я вынужденно напомнил себе, что она выживала без меня три года. Три года она утирала собственные слезы и отваживала ублюдков меткими, жалящими словами. Без меня она не разбилась. Без меня она стала даже сильнее. Не знаю, что это заставляло меня чувствовать – облегчение или досаду. Для того чтобы признать свою вину в нашем разрыве, я был слишком горд. Я заставил ее верить, что это ее вина, – тем, что не сказал больше, хотя мог, и тем, что не стал сражаться за нее. Но она ни в чем не была виновата. Ее единственный проступок – то, что она сломана сама по себе и не понимает, как выражать свои чувства. Оливия была худшим врагом самой себе. Она решала что-то о себе и саботировала свое счастье. Она нуждалась в любви, которая осталась бы на ее стороне, несмотря ни на что. Ей нужно было увидеть, что ничто не сможет лишить ее достоинства в моих глазах. Проклятье, я ненавидел себя. Но я был ребенком. Меня одарили чем-то совершенно бесценным, а я не подозревал, как правильно об этом позаботиться. Я по-прежнему не был уверен как. Но кое-что знал точно – если бы кто-то тронул ее, я бы его убил. И я собирался убить его. Заслужить прощение за все то время, что меня не было рядом, чтобы уберечь ее.

К своей машине я подошел спокойно, потому что она наблюдала. Но как только выехал из зоны ее обзора, вдавил педаль газа в пол. Она спала у меня на груди, цепляясь за меня, как ребенок. Я не спал всю ночь, разрываясь между желанием утешить ее и пылающей необходимостью выбить из него все дерьмо к чертовой матери. Едва над горизонтом забрезжило солнце, я перенес ее в постель и вернулся в гостиную, чтобы обзвонить несколько отелей. Когда она проснулась, я сообщил, что он выехал из отеля еще вечером и покинул город. На самом деле все было не так. Нахлеставшийся мудак вернулся в свой номер и теперь наверняка отсыпался после похмелья.

Я нашел его в мотеле 6. Он водил тот же «мустанг» 1969 года, что и в колледже. Я помнил его в те годы. Худощавый пацан. Из тех эмоционально андрогинных парней, что носят узкие джинсы, подводят глаза карандашом и любят обсуждать музыкальные группы. Никогда не понимал, чем он покорил Оливию. Она могла бы получить любого, если бы захотела. «Мустанг» стоял точно напротив семьдесят восьмого номера – проходя мимо него, я мог увидеть собственное отражение. Я заколотил в дверь, только позже задумавшись, что это мог быть вовсе не его номер. Раздался приглушенный голос, а затем звук, словно что-то опрокинулось. Джим распахнул дверь, явно взбешенный. От него смердело алкоголем – било в лицо, хотя я стоял в двух футах от него. Едва он понял, кто перед ним, его лицо приняло удивленное выражение, затем перетекло в любопытство… прежде чем прочно остановиться на испуге.

– Какого…

Я толкнул его внутрь, плотно прикрыв за собой дверь. В комнате воняло.

Расстегнув часы на запястье, я бросил их на кровать. И ударил его.