Когда мы останавливаемся на парковке, накрапывает мелкий дождь. Она открывает дверь и выходит наружу, не оборачиваясь. Я смотрю за тем, как она идет к собственной машине – ее плечи уже не такие напряженные, как обычно. Внезапно для самого себя я выскакиваю из салона и догоняю ее. Она уже тянется к ручке двери, когда я хватаю ее за предплечье и поворачиваю к себе, пока она наконец не поднимает на меня взгляд. И тогда я прижимаю ее к боку ее же машины, накрывая собственным телом. Ошеломленная, она упирается ладонями мне в грудь, словно не понимая, что я творю. Я же притягиваю ее к себе и целую – глубоко, точь-в-точь как целовал бы ее, если бы мы занимались любовью. Наше дыхание громче окружающего рева шоссе, громче, чем грозовые раскаты в небе над нами.

Когда я отстраняюсь от нее, она едва не задыхается. Мои ладони мягко лежат по обеим сторонам ее шеи. Я говорю нежно, глядя на ее губы:

– Помнишь апельсиновую рощу, Оливия?

Она медленно кивает. Ее зрачки расширены.

– Хорошо, – подушечкой большого пальца я очерчиваю ее нижнюю губу. – Хорошо. Я тоже помню. Иногда я впадаю в оцепенение и тогда вспоминаю тот день, чтобы снова что-то почувствовать.

Я отрываюсь от нее и возвращаюсь в свою машину. Выезжая с парковки, смотрю в зеркало заднего вида, чтобы взглянуть на нее на прощание. Она стоит, как я ее и оставил, с ладонью на груди, там, где бьется сердце.

У меня достойный соперник. Несомненно, он никогда не лгал ей и не женился на другой женщине, чтобы вывести ее из себя. Но она моя, и в этот раз я не отпущу ее без боя.

Я выжидаю несколько дней, прежде чем написать ей.

Что он хотел?

Я закрываю дверь в свой кабинет, расстегиваю верхнюю пуговицу рубашки и закидываю ноги на рабочий стол.

О: Он хочет во всем разобраться.

Я знал, что так и будет, но боль все равно растекается внутри. К черту это все.

Что ты ему ответила?

О: Что мне нужно подумать. То же самое, что говорю тебе.

Нет.

О: Нет?

Нет.

Я провожу рукой по лицу и печатаю:

У тебя было десять лет, чтобы подумать.

О: Это не так легко, как ты считаешь. Он мой муж.

Он подал на развод! Он не хочет от тебя детей.

О: Он сказал, что готов пойти на усыновление.

Я сжимаю переносицу и стискиваю зубы.

То, что я делал, было глубоко неправильно. Мне следовало бы оставить их в покое – позволить им наладить отношения. Но это выше моих сил.

О: Пожалуйста, Калеб, дай мне время. Я уже не та, что прежде. Я должна все сделать правильно.

Тогда оставайся с ним. Это было бы правильно. Но я – единственный правильный выбор лично для тебя.

Она молчит.

Я долго сижу за столом, обдумывая ситуацию. На работу не хватает концентрации. Когда часом позже в кабинет заходит отчим, он вскидывает брови:

– Твое лицо принимает это выражение только из-за двух вещей в этом мире.

Он опускается в кресло напротив, складывая руки на коленях.

– Каких же?

Я люблю своего отчима. Он самый проницательный человек из тех, что я знаю.

– Леа… и Оливия.

Я морщусь при упоминании первого имени – и хмурюсь при втором.

– Ага, – торжествующе улыбается он. – Судя по всему, маленькая мегера с локонами цвета воронова крыла вернулась.

Я провожу ногтем большого пальца вдоль нижней губы, вперед-назад, вперед-назад.

– Знаешь, Калеб… я осведомлен о том, что твоя мать думает о ней. Но абсолютно не согласен.

Я смотрю на него с очевидным изумлением. Он крайне редко расходится во мнениях с моей матерью, но когда это происходит, как правило, он оказывается прав. А еще он никогда не делится своими соображениями, если его не спрашивают напрямую. То, что сейчас он делает именно это, заставляет меня приподняться в собственном кресле.

– Я понял, что ты в ее власти, еще когда ты пригласил ее в первый раз. Когда-то у меня тоже была такая любовь.

Я вглядываюсь в его лицо. В присутствии моей матери он никогда не рассказывает о своей жизни. Они в браке уже пятнадцать лет. До нее он был женат однажды, но…

– Твоя мать, – ухмыляется он. – Она ужасна – на самом деле. Никого беспощаднее я не встречал. Но она и добра тоже. Две ее грани существуют в балансе. Думаю, встретившись с Оливией, она узнала родственную душу и нацелилась защитить тебя.

Мне тут же вспоминается наш первый совместный ужин. Я пригласил Оливию к себе домой, чтобы наконец познакомить с семьей, и, разумеется, мама превратила его в самый настоящий кошмар. В конце концов я увел Оливию посреди ужина – оскорбившись на мать так, что всерьез хотел не общаться с ней никогда больше.

– Большинству мужчин нравится опасность. Нет ничего слаще опасной женщины, – говорит он. – Заслужив право называть их своими, мы ощущаем себя более мужественными.