– Гермес, – сказала Персефона. – Пожалуйста, отведи Левку в мои покои. Я думаю, ей нужно отдохнуть.

– Да, миледи, – он подчеркнуто поклонился и ухмыльнулся.

Когда они ушли, Персефона повернулась к Аиду, который пронизывал ее изучающим взглядом.

– Что?

Он покачал головой, расплывшись в улыбке:

– Я просто восхищаюсь тобой.

Его комментарий отвлек ее лишь на время. А потом она произнесла:

– Полагаю, мы должны призвать в подземное царство мою мать.

Аид поднял брови. Он явно не ожидал от нее такого заявления.

– Вызвать ее прямо сейчас? – спросил он. – Может, нам стоит заняться любовью – так у нее не будет причин подозревать, что ее план сработал.

– Аид! – притворно возмутилась Персефона, но не смогла сдержать улыбку.

Несколько часов спустя Аид, Персефона и Левка собрались в тронном зале. Аид был в своем божественном обличье, как и Персефона. Они сели рука об руку, Аид – на трон из обсидиана, Персефона – на трон из золота и слоновой кости. Левка, дрожа, встала рядом с Персефоной.

– Она будет в бешенстве, – произнесла Левка. – Я в этом уверена.

– О, именно этого я и жду, – ответила Персефона и взглянула на нимфу. – Она моя мать.

– Гермес вернулся, – произнес Аид. Он послал бога привести богиню плодородия – тот был не особо-то рад этому заданию.

«Мне кажется, ты просто хочешь, чтобы она изуродовала мне лицо, – сказал Гермес. – Она же откусит мне голову, когда я скажу ей, что ты приказал ей явиться в подземное царство».

«Тогда не говори ей, что за ней послал Аид, – пожала плечами Персефона. – Скажи, что это был мой приказ».

Гермес улыбнулся, как сейчас улыбалась и Персефона.

Она чувствовала себя такой всевластной, как никогда прежде, и не могла объяснить почему. Может, это было как-то связано с тем, что Аид сказал ей ночью после празднования дня солнцестояния – что он любит ее такой, какая она есть, и именно эти качества он и хотел видеть в своей царице.

Это значило, что она может остаться собой, ничем не жертвуя, и ее первым решением было разобраться со своей матерью.

Гермес привел в зал Деметру, и, несмотря на свирепую маску, что та пыталась сохранить на своем лице, Персефона увидела в глазах своей матери неприязнь, когда та взглянула на Аида и Персефону, сидевших рядом словно царственные особы на краю темной пропасти.

Она поджала губы, не сводя с них глаз. И застыла, дойдя до центра зала.

– И что все это значит? – требовательно спросила Деметра. В ее голосе звенел гнев.

– Моя подруга сказала, что ты ей угрожала, – ответила Персефона. Раз Деметра не потрудилась хотя бы изобразить вежливость, то и Персефона не будет.

Деметра испепелила нимфу взглядом, а потом снова посмотрела на Персефону:

– Ты веришь шлюхе своего любовника больше, чем мне?

– Как грубо, – жестко произнесла Персефона. – Извинись.

– Я не стану…

– Я сказала «извинись», – приказала Персефона, и Деметра рухнула на колени. От силы ее падения по мрамору вокруг поползли трещины. Персефона не собиралась прикладывать столько силы, но результат оказал желаемый эффект.

У Деметры от изумления округлились глаза. Она не ожидала, что ее повергнет на землю собственная дочь. Во взгляде богини плодородия загорелась злоба, и ее гнев будто заполнил весь зал.

– Так вот, значит, – ее голос дрожал, – как все будет?

Персефона ничего не ответила. Деметра сама выбрала этот путь своими поступками.

– Ты могла бы положить конец своему унижению, – заметила Персефона. – Просто… извинись.

– Ни за что, – содрогнувшись, выдохнула Деметра.

Ударная волна магии Деметры пронеслась по тронному залу, когда богиня попыталась встать. Всплеск силы застал Персефону врасплох, и ее собственная магия тут же хлынула вперед, чтобы подавить ее. Она бросила быстрый взгляд на Аида. Она чувствовала вокруг его магию – плескавшуюся на границе ее собственной, затаившуюся в ожидании.

Персефона встала и спустилась на несколько ступенек. Пока она приближалась, пол под Деметрой продолжал трескаться и крошиться. Наконец Деметра уступила, ее магия ослабела, и она подняла на дочь озлобленный взгляд.

– Я смотрю, ты немного научилась контролю, дочь.

Персефона могла бы улыбнуться, но обнаружила, что, глядя на мать, она чувствовала лишь неприязнь. Это было словно проклятие, охватившее ее тело, застилающее все вокруг тьмой.

– Все, что тебе нужно было сделать, – сказать, что тебе жаль, – яростно произнесла Персефона. Она вдруг осознала, что теперь они говорили не о Левке. – И мы остались бы друг у друга.

– Ни за что, пока ты с ним, – выплюнула Деметра.

Персефона посмотрела на мать, а потом сказала:

– Мне тебя жаль. Ты предпочтешь остаться одна, чем примешь то, чего боишься.

Деметра мрачно взглянула на дочь:

– Ради него ты готова бросить все.