Я всё ещё стояла на коленях у своей сумки, сжимая в руках толстую, невероятно тяжёлую пачку банкнот. Я переспала с профессором Стратфордом, чтобы получить эти деньги. Унизила себя, продала своё тело и часть души. А теперь они просто исчезнут в кармане какого-то бандита. Где то мимолётное чувство защищённости, которое они мне давали? Испарилось. Оказалось таким же хрупким, как и всё остальное.

Я вышла обратно на крыльцо и протянула деньги Рыжему. Он ловко пересчитал пачку, не снимая резинки.

Он присвистнул. — Чёрт, девочка. Ты что, в том своём модном университете торгуешь чем-то? — Он имел в виду наркотики.

— Нет, — ответила я, слишком опустошённая, чтобы даже возмутиться такому предположению. В этот момент до меня с жестокой ясностью дошла простая истина: не существует такой вещи, как мораль. Есть только выживание. Возможно, так было всегда.

Он засунул деньги в задний карман джинсов. — Считайте, что долг уплачен. Оставляю вам колёса.

— Спасибо, — выдавила я с натянутой, безжизненной улыбкой.

Он начал отступать, небрежно размахивая бейсбольной битой одной рукой. Это было совсем не похоже на бейсбольные замахи, которые я видела по телевизору. Складывалось ощущение, что он привык бить ею по чему-то другому. По людям.

На полпути по гравийной дорожке он обернулся, и я невольно напряглась.

— Я дам тебе бесплатный совет, малышка Энни Хилл. Если снова раздобудешь такие деньги, не привози их в этот дом. Никогда.

— Это угроза? — спросила я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала.

— Полезный совет от старого друга, — ответил он, и в его тоне не было злобы, только усталая констатация факта.

— Это не полезный совет, когда моя мать тяжело больна, Рыжий.

Он снова покачал головой, продолжая медленно отступать. — Ты всегда была самой умной в этом дерьмовом городишке. Но даже ты кое-чего не знаешь.

— Например, чего? — вызывающе бросила я ему вслед, сделав шаг вперёд по гравию.

— Например, того, что я знаком со всеми врачами в округе. И, что ещё важнее, со всеми медсёстрами. У меня девушка работает в регистратуре поликлиники.

У меня кровь застыла в жилах. Неужели её состояние ухудшилось? С ней что-то случилось? — С ней всё в порядке? — переспросила я, и голос мой дрогнул.

— Более чем, — медленно произнёс он. — Потому что у твоей матери, Энни, нет никакого рака. И никогда не было.

Эти слова прозвучали как взрыв атомной бомбы, мгновенно превратив всё до последней ниточки семейной любви, жертвенности и надежды в радиоактивную пыль, клубящуюся над нашим покосившимся домом. Я стояла и смотрела, как его фигура становится всё меньше и меньше на пыльной дороге. Солнечный свет жестоко сверкал на хромированных деталях его мотоцикла, когда он уезжал.

Нет. Он лжёт. Парень с бейсбольной битой, выбивающий долги, — не самый надёжный источник информации. Я не могла бы ссылаться на него в своих академических работах. Он лжёт. Но зачем? Чтобы посеять смуту? Чтобы позлить? Кто, чёрт возьми, знает? Он определённо лжёт. Так и должно быть.

Я побрела обратно в дом, и моё лицо казалось онемевшим, чужим.

Мать всё ещё всхлипывала. — Он взял? — спросила она, и в её голосе была надежда.

— Пошёл он, — прорычал отец из спальни. — Он не имел права.

Я медленно покачала головой. Во рту было сухо, как в пустыне. — Он… нет. Он не взял грузовик.

— Что? — слёзы матери почти мгновенно высохли. Всегда ли она умела так быстро переключаться? Всегда ли я была настолько слепа? Я отдавала им столько денег, даже когда сама ходила в секонд-хенд и с трудом находила средства на учебники. — Почему нет?

— Я дала ему деньги, — сказала я без эмоций.

Отец прищурился, выходя из спальни. — Сколько?

— Все. Четыре тысячи.

— Откуда у тебя, чёрт возьми, такие деньги? — в его голосе прозвучало не благодарность, а обвинение и подозрение.

Я уже знала, что извинений за пощёчину, которая до сих пор горела на моей щеке, как клеймо, не будет. Такое чувство, будто я впервые по-настоящему проснулась и вижу их без привычной пелены детской любви и страха. Как будто всю жизнь я жила в своём маленьком, замкнутом культе, состоящем всего из трёх человек.

Я повернулась к матери, глядя ей прямо в глаза. — Я привезла эти деньги, чтобы заплатить за твои лекарства. За химиотерапию.

Она отмахнулась, и её жест был таким легкомысленным, таким небрежным. — О, это может подождать. Не такая уж срочность.

— Может? — повторила я, и в моём голосе зазвучала сталь.

— Конечно, — она улыбнулась, но улыбка вышла кривой, неуверенной. Её глаза бегали.

Я услышала в памяти голоса Брэндона и Карлайл, которые говорили, что я выгляжу по-другому. Теперь я чувствовала себя по-другому. Это была не просто потеря девственности. Это была зрелость. Жестокая, кровавая зрелость. Это было знание. И, чёрт возьми, как же оно ранило. — Скажи мне правду, мама. У тебя действительно рак?