Я приподняла бровь, и на моём лице впервые за день появилось что-то, отдалённо напоминающее улыбку. — Сомневаюсь.

— Это называется «щегольство небрежностью», и у меня его в избытке, дорогая.

Моё сердце на мгновение смягчилось. Я была благодарна ей за эту готовность простить, за попытку вернуть всё в нормальное русло. — Да, это про тебя.

— Так на чём остановимся?

Я хотела отвлечься. Отчаянно хотела ещё одну вечеринку-маскарад, чтобы забыть обо всём — о доме, о лжи, о предательстве. Ещё одну ночь анонимного, бессмысленного секса с профессором в маске, который стирал бы реальность. Вот только тот секс был далеко не бессмысленным. А та вечеринка только затянула меня в ещё более опасные сети. — Давай… Давай просто останемся сегодня дома. Пожалуйста. Посмотрим что-нибудь глупое.

Она долго, пристально смотрела на меня, и её взгляд был таким проницательным, что мне захотелось спрятаться.

Я отвела глаза, но было уже поздно — она всё увидела. Она резко встала, щёлкнула выключателем, и комната наполнилась ярким светом. Она ахнула, застыв на месте.

— Этот ебучий ублюдок, — холодно, без единой дрожи в голосе произнесла она.

Меня пробила мелкая дрожь. — Всё в порядке. Уже почти не болит.

— Ничего не «в порядке», — отрезала она. Несмотря на ледяную резкость в голосе, её движения были нежными, когда она осторожно взяла мой подбородок и повернула моё лицо к свету, чтобы лучше рассмотреть синяк, который успел налиться тёмно-багровым цветом за время обратной дороги в автобусе. — Сиди. Дай мне принести лёд.

Я закрыла глаза, стараясь не обращать внимания на пустоту, разверзшуюся у меня в животе, на тошнотворную смесь стыда и облегчения от того, что кто-то наконец это увидел.

Но когда дверь снова открылась, на пороге оказалась не Дейзи с замороженным горошком.

Это была Лорелей, наш штатный консультант. Её глаза, обведённые глубокими морщинами усталости, даже не расширились, когда она увидела мой синяк. Она оценивающе посмотрела на меня, потом на Дейзи, которая замерла у мини-холодильника.

— Мне вызвать полицию кампуса? — спросила она на удивление мягким, лишённым обычной раздражённости голосом.

— Нет, — быстро ответила я. — Спасибо. Не надо.

— Слава богу. Ненавижу эту бумажную волокиту, — пробормотала она и бросила на мою кровать небольшой, плотный листок чёрной бумаги. — Кто-то оставил это для тебя у моей двери. «Для Энн Хилл». Я не служба доставки, но раз уж я всё равно шла.

Мы могли получать почту на стойке администратора, но обычно она приходила в наши индивидуальные ящики внизу, в холле. А этот листок был без конверта, без марки, без каких-либо пометок. — Что это? — спросила я, но Лорелей уже разворачивалась, чтобы уйти.

— Я тебе не гребаная секретарша, — бросила она через плечо и захлопнула дверь.

Я взяла бумагу. Она была непривычно тяжёлой, мягкой на ощупь, с едва заметным рельефным тиснением. Я перевернула её.

В центре, отпечатанное серебристой, почти металлической краской, было изображение: стилизованная рука, держащая человеческий череп. Под ним — всего два слова: «Шекспировское общество».

«Гамлет». Сцена с могильщиком. Момент мрачной комедии внутри трагической истории.

Моё сердце забилось с такой силой, что я услышала стук в ушах. Это происходило. Декан Моррис был прав. В каком-то уголке души я надеялась, что он ошибается. А может, я просто выдавала желаемое за действительное. Если бы у меня не было никакой информации, я бы не смогла никому ничего передать. Не пришлось бы никого предавать.

Под изображением, тем же изящным, старомодным шрифтом, была строчка: «Добро пожаловать, любитель бесконечных шуток и самой замечательной фантазии».

Это была цитата. Из той же самой сцены. Гамлет, размышляя над черепом придворного шута Йорика, говорит о «бесконечных шутках» и «самой замечательной фантазии» этого человека. Шут олицетворял неизбежность смерти и тщетность всех человеческих устремлений. Потому что, какими бы счастливыми, могущественными или умными мы ни были, все мы закончим одинаково — горсткой праха.

Это был переломный, точка невозврата в духовном путешествии Гамлета, после которой он окончательно терял веру в смысл существования.

Меня пробрала ледяная дрожь.

Значит, это был нигилизм. В этом заключалась суть их грандиозных празднеств? Вера в то, что всё бессмысленно, ведь независимо от того, хороший ты человек или плохой, счастливый или несчастный, богатый или бедный, в конце тебя ждёт одно и то же. А значит, нет смысла стремиться к чему-то, бороться. Нет смысла беспокоиться о правилах, о морали, о безопасности. Нет смысла вообще что-либо чувствовать.