— Ты абсолютно права, Дебра, — сразу соглашается он, и на его лице появляется выражение раскаяния — но такое театральное, преувеличенное, что кажется почти пародией. Как будто он играет роль на сцене, а не живёт свою жизнь.

Я ненавижу, что дома, в этой обстановке, я снова становлюсь такой — маленькой, беззащитной, постоянно извиняющейся за своё существование Энни. Но ничего не могу с этим поделать. Способная, решительная, амбициозная Энн Хилл, второкурсница Тэнглвуда, имя которой в списке декана, — исчезает, как мираж. На её месте — маленькая, беспомощная девочка, запертая в грязном, душном доме, где вечно что-то сломанно, где могут отключить отопление или воду за неуплату, и ты ничего не можешь с этим сделать.

— Мы изучаем Шекспира, — предлагаю я тихо, пытаясь найти хоть какую-то безопасную, понятную им тему. Я ненавижу себя за эту необходимость упрощать, но ничего не могу поделать. — Преподаватель заставляет нас читать роли вслух перед классом — почти как будто мы ставим спектакль. Это… это похоже на телешоу, только живее.

Отец издаёт громкий, раскатистый хохот, будто я сказала нечто невероятно смешное.

— Без спецэффектов? Без взрывов и погонь?

Я заставляю себя засмеяться вместе с ним и мамой, и этот звук режет мне уши.

— Верно. Только слова и эмоции.

— Ну, конечно, твоей маме нравятся реалити-шоу, — продолжает он, подмигивая маме. — Там тоже нет спецэффектов, вроде как. — Он хмурится, будто глубоко размышляя об их художественной ценности. Потом лицо светлеет от внезапного озарения. — Зато они настоящие! Показывают реальную жизнь!

Я не могу сдержать гримасу — не важно, что большинство реалити-шоу тщательно продуманы, отредактированы и поданы для нашего развлечения, чтобы вызвать максимальные эмоции. Именно это, по сути, делали Шекспир и другие драматурги в «Глобусе» и других театрах — брали реальные человеческие страсти и конфликты и превращали их в захватывающее зрелище.

Было бы интересно разобрать эту параллель с профессором Стратфордом — стремительный рост телешоу как массового развлечения по сравнению со старыми драматургами, использование высоких ставок, личных драм и сплетен для передачи мощных эмоциональных арок, для привлечения и удержания внимания зрителя.

Это было бы увлекательное интеллектуальное упражнение — если бы я могла встречаться с ним, обсуждать такие темы, не думая постоянно о том, как он целовал меня, как его руки скользили по моей коже.

Отец уже переключает внимание, как всегда.

— Да, мы всегда поддерживали нашу девочку — даже если у неё иногда самые странные идеи в голове, — говорит он, обнимая маму за плечи. — Помнишь те уроки балета, на которые она ходила, когда была совсем маленькой? Как будто наша неуклюжая, долговязая малышка могла когда-нибудь стать прима-балериной, а?

Мама смеётся от души — искренне, не замечая, какое оскорбление для меня скрыто в этих словах.

Или, может, замечая.

Может, в этом и заключается причина её смеха — в горьком осознании абсурдности этой мечты.

Я заставляю своё лицо стать пустым, бесстрастным, как маска. Этому у меня много лет практики.

Когда посторонние люди смотрят на такие дома, на такие семьи и удивляются, почему дети не выглядят вечно расстроенными, подавленными… Потому что мы учимся это прятать. С детства. Так проще выжить. Меньше шансов получить наказание за то, что посмел показать свои истинные чувства, посмел возразить. Мои родители — не самые жестокие в Порт-Лавака, далеко нет. На самом деле большую часть времени они прямо-таки добродушны, в своём роде. Пока ты их не провоцируешь, не напоминаешь об их неудачах, не ставишь под сомнение их картину мира.

Уроки балета, о которых он с таким смехом вспоминает, были бесплатными — в местном общественном центре досуга. Там продавали дешёвый набор для начинающих: розовое трико, колготки, пуанты. Мои родители отказались платить за это даже символические несколько долларов — поэтому я пришла на первое занятие в своих старых кроссовках и джинсах.

Я до сих пор, спустя столько лет, помню жалость на лице молодой учительницы, которая не знала, что сказать.

Она позволила мне участвовать без комментариев, за что я была бесконечно благодарна.

В следующем сезоне я сказала родителям, что не хочу больше ходить на балет, что мне неинтересно.

Но дело было не в отсутствии интереса.

Конечно, я никогда бы не стала прима-балериной — у меня не было ни данных, ни поддержки, — но дело было не в этом. Это было искусство. Выражение. Красота в движении. Настоящая причина, почему я не хотела возвращаться, — чтобы больше не видеть этой жалости в глазах учительницы и других родителей. Чтобы другие девочки в своих розовых пачках не смотрели на мои джинсы с немым вопросом.

Я не вписывалась. Даже там.