В этом людском море было шумно. В луна-парк многие приехали издалека. Контингент был самым разным. Отдыхающих – тьма. И студенты, и школьники, и местные фермерские ребята, и их родители, которые с волнением водили младших детишек по аттракционам, а отцы косились только в сторону лотков с пивом. И какие-то ребята в белых футболках с надписями «Открытые сердца» на спинах – их носили кто просто так, а кто поверх водолазок, рубашек и даже курток, если футболки эти были огромными. Пожилая парочка лакомилась мороженым в вафельных стаканчиках. Ребятишки с воздушными шарами бегали между людей. Кругом пахло сахарной ватой, карамельным попкорном, сладким конским навозом, прелым сеном, песком, морем, солью, людским потом, железом в воздухе, напитавшемся дождем, и металлом от аттракционов. Грохотала громкая музыка. Карусели крутились так и этак, взмывали ввысь, кружились волчком, падали к земле и вздымались в небо. Над всем этим великолепием бессменным жутким оком простиралось чертово колесо, медленно ворочавшее круг за кругом. Люди подбегали к нему и садились в круглые кабинки без крыши, на сиденья с облезлыми железными поручнями. Луна-парк обрамляли с двух сторон комната страха и комната смеха с кривыми зеркалами. За ними был пустырь. Глаза у Конни бегали от одной карусели к другой. Она почувствовала себя впервые за эти дни веселой и живой. И рассмеялась, потянув Стейси-Энн за рукав куртки.

– Смотри, Стейси. Сталкивающиеся машинки! Прокатишься со мной?

– Не знаю, – с сомнением сказала она и посмотрела на Тейлора. Он был в паре шагов от них. – Может, не будем разделяться?

– Хорошо. – Конни подошла к ним с Милли. – Ребята. Хотите прокатиться на сталкивающихся машинках?

– Сондра, Карл, Ричи и Оливия подойдут к комнате страха минут через пять, – сказала Милли. – Давай позже.

– Ладно. – Конни мотнула головой. – Пошли, встретим их.

Но через пять минут ребят нигде не было. Не было и через десять. Милли развела руками, запахнув свою куртку.

– Сондра не берет телефон.

– Вот же черт, – ругнулся Тейлор. – Тут вообще связь плохо ловит.

– Так и будем здесь стоять? – спросила Конни. – Может, пойдем пока развлечемся? А объявятся, – позвонят.

– Да, логично. – Милли подставила руку, чтобы та дала пять. Конни посмотрела Милли в глаза.

«Ты занималась сексом с Хэлом, дорогуша. Я мыла за тобой ванную на втором этаже. Ты думала, я этого не замечу?»

Но она хлопнула по ее ладони, потому что знала: не время показывать все, что думаешь, когда можно придержать коней и потом сделать больнее и хуже. Она не сомневалась, что Милли заплатит за это, просто надо придумать, как и когда. А пока – держи пять, Милли Кэрриган.

«И я надеюсь, тебе понравилось скакать на моем дядюшке, чертова стерва».

Конни стало жарко, потом холодно. Ее охватил жуткий стыд вместе со страшной ревностью, и она, закусив губу, поскорее отвернулась. Да что с ней такое?

– Ты хотела на машинки, – напомнил Тейлор.

– М-м-м, – Конни поморщилась. – Что-то отпало все желание.

– Давайте пока просто пройдемся, – предложила Милли. – Посмотрим, что к чему.

И они пошли. Милли Кэрриган повела их за собой, совершенно не представляя, что, словно зачарованная, шла именно туда, куда идти было нельзя. * * *

Хэл долго наблюдал за Джой и пришел к забавному выводу, что она по иронии была словно плохой копией Конни. Обе – похожей комплекции. Но Джой – худосочная, а не худая, и в этом разница такая же, как между шницелем на кости и просто собачьим мослом. У нее каштановые волосы, и у Конни каштановые волосы. Но у Конни они по-лисьи переливаются на свету, уложены самой природой локон к локону. Не такие пушистые, не такие проволочно-колючие, одним словом – мягкие, даже с виду как облако. Челка у Конни лежит вдоль скул до шеи. Хэл представлял себе, что отводит ее рукой от лица, и сгорал изнутри. Челка у Джой торчала, как вихор у утенка Дональда из мультиков Диснея. Со спины, возможно, он мог бы спутать их в сумерках, но потом сходство исчезало. Так же глупо было бы сравнивать овцу и косулю. Хэл не считал себя глупцом.

Он долго скучал напротив лотка «Открытых сердец», одного из двенадцати на этой ярмарке ужасов, где его трясло от одной только громко бухающей музыки. Она отдавалась вибрацией прямо в сердце, и Хэл чувствовал, что с ней пробуждается что-то темное и недоброе в его теле. Вместе с музыкой вибрировала почва под ногами. Работа десятков аттракционов и вопли людей раздражали. Все стонало, шумело, рычало, звенело, кричало, скрежетало. Кто-то блевал в кустах, переев сахарной ваты. Толстый белый бульдог мочился на провода надувного бассейна, где давление в камерах поддерживалось мощными насосами. По бассейну, как хомяки в пузырях, бегали дети и те, кто был легче ста десяти фунтов. Молодежь пила коктейли и пиво на пляже, они собирались на каменисто-песчаной отмели. Запускали фейерверки, гаснущие на подлете к небу, и плоские ракетницы, шлепавшие по волнам. Ребята хохотали каждый раз, как залпы хлопали в воздухе, оставляя струйки дыма. Хэл знал, что эти суки будут совокупляться на песке после того, как грязный луна-парк прекратит работать. Как жалко, что он должен будет уехать до этого. Он хотел бы выместить на них свою злость, накипевшую в потяжелевших мышцах рук. Вместо этого сидел на скамейке напротив Джой и безразлично наблюдал за ней и другими ребятами из «Сердец». Джой сначала кокетничала с ним. Затем просто отвлекалась, чтобы помахать раз-другой друзьям и знакомым. Когда спустя два часа после обеда, который состоял из стаканчика с лимонадом и пластиковой на вкус сосиски с крахмальной морковью, ее захлестнула работа и обступили покупатели, она потеряла Хэла из виду. Стоял рядом – и вдруг пропал, будто его не было.

Хэл устремился восточнее маяка и вытер рот рукавом куртки. В основании его затылка поселилась какая-то тварь. Она иглой впилась в его мозг, постоянно сверлила там, шептала: «Она не приедет. Не надейся. Мало ли что ты услышал в том доме. Может, у них поменялись планы. А если она приедет, как ты найдешь ее? Здесь, в этом муравейнике?»