В глаза бросались большая двуспальная кровать, удивительная чистота и дешевый телик напротив, на комоде. Места так мало, что почти не развернуться. И единственная дверь в ванную, общую с туалетом. Все. И смотреть-то не на что.

– Я, если вы не против, схожу в душ, – сказал Хэл.

– А вино?

– Мы можем составить тебе компанию.

– Я быстро. – Он снял куртку и остался в футболке. – Вино… не ждите меня, выпейте, девочки: я сейчас вернусь.

«Чертовски ухоженный мужик, очевидно, не бедный. Значит, можно заломить цену повыше», – одними взглядами сказали друг другу Джиа и Сара. Он исчез в ванной комнате, включил воду в душевой, затем что-то уронил. Джиа улыбнулась и прыснула со смеху.

– Может, это его первый секс, – сделала забавную рожицу Сара. – Что? Смотри, возле телика – две чашки.

– Они чайные.

– Какая разница?! – Сара достала из пакета сэндвичи и вино. – Уверена, он там надолго. Кстати, неплохую выпивку купил.

Они разлили вино, открыли коробки. По телевизору показывали старый фильм с Харрисоном Фордом, «Сабрину». Как Сара и предположила, этот их красавчик-клиент ушел в заплыв, так что они досмотрели всю сцену в начале фильма и даже застали момент, когда Сабрина уехала во Францию. Они съели каждая больше половины сэндвича и выпили по две чашки вина, когда поняли, что во рту нарастает странный привкус, как если пожевать листик алоэ. Потом прибавилось едва заметное ощущение немеющего языка.

Совсем как во время укола лидокаином у стоматолога.

Когда небо начало пощипывать, Сара взглянула на подругу. До того они молчали. Сейчас одна хотела спросить у другой, не чувствует она чего-нибудь странного, – но поняла, что собственный язык распух и не слушается. Это случилось почти за секунды. И за секунды эти, уловив отчаяние в карих глазах Джиа, которая ощущала ну то же самое, Сара не успела ни-че-го, потому что, как чертов ураган, из двери ванной вылетел он.

А потом каждой прилетело по жестокому удару в голову, какой мог бы свалить крупного мужчину. И обе упали во тьму. * * *

– Я не спрашивал, хочешь ты или нет. Вопрос так не стоит, детка. Поняла?

Я знал, что они надо мной потешались. Стервам откуда-нибудь из Чикаго или Иллинойса всегда весело слушать парней с моим акцентом. Но вообще, ассоциация с тормозом меня здорово выручает уже не раз. Неудачников и милых парней не боятся. Я сжал руку на ее горле крепче прежнего и тряхнул.

– Ты усекла?

Ее взгляд дрогнул. Усекла, значит. Тогда я отпустил ее, швырнул на пол, возле кровати, а сам прошел в угол комнаты, возле двери, куда переставил низкое кожаное кресло, и велел:

– Давайте. Сделайте мне хорошо.

Взявшись за крепкую веревку, я без усилий протащил к себе связанную Сару, так что она свалилась мне в ноги, не удержавшись на собственных, и жалобно посмотрела снизу вверх. Мы это уже проходили. И в прошлый раз я отделал каждую. Мне не хочется, чтобы они снова теряли сознание. Это только тратит мое время, его и так немного.

Сара выдохнула и безмолвно захныкала, но не могла ни слова выдавить – яд-паралитик тропической диффенбахии работал что надо. Мне о нем друг рассказал. Он индеец и знает, что у южноамериканских коренных листья диффенбахии давали неверным или непослушным женам, чтобы те на какое-то время онемели. Потрясно! Я просто положил листья в те сэндвичи с кресс-салатом и яйцом, и девчонки вот так просто их съели.

Карнавал человеческой беспечности. Или я выглядел реально таким дураком?

– Ну же, – я шевельнул носком ботинка.

Прежде им же прошелся ей по ребрам, животу и лицу. Думаю, она усвоила урок, хотя я – я нет, и удовольствия не получил тоже, хотя должен был представлять, как вместо нее от боли извивается моя маленькая дрянь Конни, которая не вылезала из головы, как бы я ни старался. Мне тут вторая Хейли была вообще ни к чему. Убирайся к черту, Конни Мун!

Я связал Сару и ее подружку по рукам и ногам. Пока вторая лежала в веревках и изгибалась так, чтобы заломленные за спину запястья не цепенели слишком сильно, Саре я ослабил узел, который фиксировал на животе связанные руки.

Я сел пониже и расставил ноги шире. Колени – врозь, пусть побудет между них в последний раз. Если распорядится имеющимся у нее запасом с умом, что ж, получит все причитающееся. Ведь это вопрос смирения – какой мы выбираем свою кончину, верно?

Дрожа, она неловко коснулась моей ширинки и расстегнула ее. Я ласково погладил ее по голове.

– Тебе неудобно, малышка?

Она закивала. Глаза у нее были влажными. Она плакала, конечно. И я утешил, потому что, черт побери, я был не изверг, чтобы смотреть на женские слезы:

– Ничего, детка. Скоро это все кончится. Делай то, зачем ты пришла, и закончим с этим.

Я взял ее за макушку, направил голову куда следует и почувствовал, как она сжала губы.

– Ты не хочешь? Нет?