– А что, по-твоему, я хочу? Остаться здесь? – рассмеявшись во всё горло, я хочу сделать ему так же больно. – И с кем? С тобой? Не смеши!

– Лучше вернуться в серую и унылую жизнь, где твой докторишка день и ночь торчит на сменах, а ты в одиночку зависаешь дома?

– Этот докторишка спасает жизни людей, которых такие, как ты, и калечат! – всё в той же насмешливо-истеричной манере кричу на весь дом. – Лучше я останусь с бандитом, не знающим, что такое личные границы и портит мою жизнь?!

– Порчу? – за какие-то доли секунды он отпускает, но только для того, чтобы схватить за локти и дёрнуть на себя. – Я, блядь, порчу твою жизнь? – практически рычит Грей.

– Ты псих! Отпусти, мне больно! – скажу честно: я пугаюсь того, что мы оба перестаём себя контролировать.

Похоже, мафиози оскорбления раззадоривают – судя по тому, как одной рукой он обхватывает мою шею сзади, фиксируя.

– Может, ещё ударишь меня?! – трясясь, как осиновый лист на ветру, хорохорюсь.

– Я не бью слабачек, – выдыхает он.

– А я не бью грёбанных инвалидов! – вразрез словам я собираю всю свою злость и вырываюсь из захвата, с силой отпихивая мужчину.

– А чё, пару часиков назад ты вроде была не против пососаться с инвалидом. Может, стоит рассказать об этом сладкому Алексу?

Это становится отправной точкой на станцию невозврата. Я не контролирую себя, когда замахиваюсь и ударяю его коленом в пах.

Издав утробный рык, Джон грязно матерится, схватившись за причинное место, а я, испугавшись собственной смелости, пялюсь на него с широко раскрытыми глазами.

– Хватит быть мудаком! И перестань вести себя как шут! – медленно отшагивая к стене, я ловлю себя на мысли, что, пожалуй, уже стоит переходить на бег.

Джон выпрямляется. И вот тут мне становится по-настоящему страшно от его перемены настроения. В мужчине больше нет того весёлого огонька. На его место приходит нечто новое – звериное.

Схватив моё запястье, Джон делает выпад и в очередной раз дёргает на себя. Испугавшись, что сейчас он меня ударит, я не выдерживаю накала и замахиваюсь.

Сегодняшний вечер мог закончиться множеством вариантов: крики, слёзы, обиды, молчание. Но Грей выбирает иной путь – инстинктивный и дикий. Он хватает мои волосы, наматывает на кулак и вгрызается в губы с животным остервенением.

Жёстко. Грубо. Одержимо.

Моё сердце колошматит в груди, ведь в его прикосновениях нет ни капли прежней нежности и трепета. Мафиози словно демонстрирует, что с этой минуты не может сдерживаться. Он дошёл до точки невозврата и требует обозначения границ.

Требует выбора…

«Этот поцелуй – олицетворение нашей войны».

– Больше никогда не смей ко мне прикасаться! – оттолкнув нахала, жадно хватаю ртом воздух. Разжав кулак, он отпускает мои волосы, и я начинаю пятиться назад под пристальным взглядом. – Ты мне противен!

Без понятия, зачем я это говорю – внутри-то чувствую всё совсем иначе. Почему мне хочется задеть Джона? Зацепить посильнее и сделать ему больно? Откуда это нездоровое желание заставить его считать меня редкостной сукой?

– А хочешь меня ты тоже, потому что я тебе противен? – склонив голову набок, подобно хищнику, лениво интересуется он.

– Что?.. – мямлю на выдохе, а после облизываю губы, тяжело сглотнув.

– Хочешь, говорю, потому что противен? – повторяет вопрос, словно я умственно отсталая. Сократив между нами расстояние за два широких шага, Грей хватает моё лицо, больно впиваясь пальцами в челюсть.

– Я… Я… Это не так! – зачем-то отрицаю, хотя слабо имею представление, о чём идёт речь.

Хочу – это в смысле вот прям, полноценно, как мужчину?

У меня нет богатого сексуального опыта. Точнее, его практически нет, и все эти намёки и высказывания не имеют особого отклика.

– Я ухожу спать, отцепись, придурошный!

– Нет, Ада. Спать ты этой ночью не будешь, – ненормальный наклоняется ниже, опаляя горячим дыханием ухо.

Сжав кулаки, впиваюсь ногтями в кожу, лишь бы унять эту глупую дрожь.

Что значит «спать ты этой ночью не будешь»?

Задать вопрос не успеваю – Грей в очередной раз нахально завладевает моим ртом. Без спроса врывается языком внутрь, показывая, кто тут главный. Мафиози целует жадно, так, будто у него сорвало все предохранители, и это только начало.

В какой-то момент я понимаю, что перестала сопротивляться, пытаться вырваться и отстраниться. Вместо этого с бешенством стараюсь вернуть ему поцелуй тем же методом.

Диким, нетерпеливым, сводящим с ума.

Наши языки сплетаются в страстном танце – жарком и до ужаса влажном.

Ещё никогда я не испытывала наслаждения от простого обмена микробами. Почему с Алексом всё было иначе? Я не ощущала жжения в груди и желания, чтобы процесс не заканчивался…

А вот с Джоном…

Вцепившись в его волосы на затылке, зачем-то оттягиваю их. То погружаю пальцы в шевелюру, то вытаскиваю.