– К пятнадцати годам у меня уже были три попытки самоубийства. – Каждое слово приходится с усилием выталкивать с того места в груди, где они постоянно застревают. – Каждая доставляла боль сильнее, но ни одна не облегчила страдания.
В нос ударяет запах отбеливателя и медицинского спирта, следом обрушиваются воспоминания, как я лежу в своей постели, рядом сидит мама и держит мою перебинтованную руку так, будто это спасательный круг, а не проклятие моего существования. Теперь на ее месте пальцы Райли.
– Не стану вдаваться в подробности и объяснять, почему меня не доставили в больницу или почему родители в каждом подобном шаге предпочитали видеть стремление привлечь внимание, а не крик о помощи. Впрочем, если тебе интересно, почему об этом нет информации в интернете, скажу, что они ее удалили.
Ее глаза блестят, я откашливаюсь, и дрожь распространяется по телу.
– Я решил спрятать шрамы, когда начал выступать. Сначала потому, что так было бы приятно родителям, но прежде всего – чтобы убрать ненавистные напоминания об отвратительных моментах жизни. Шрамы выглядели уродливо, мне надоело на них смотреть. К тому же татуировки, в отличие от крепкого психического здоровья, укрепляют имидж плохого парня, к которому я стремился.
Напрягаю и расслабляю челюсть, обдумывая, что сказать дальше. Как донести до нее свою мысль.
– В любом случае я не нахожусь во власти иллюзий и не считаю, что шрамы не портят естественную красоту. Портят. Иметь их на теле ужасно. – Распахиваю ее халат и обнажаю бок и живот. Она сопротивляется и сжимает мое запястье сильнее, даже костяшки белеют.
Кладу на шрам ладонь и раздвигаю пальцы, чтобы охватить большую площадь. Наклоняюсь и целую ее в висок.
– У тебя есть шрамы, но они ничего не изменили. – Кажется, мы оба затаили дыхание. – А ты, Райли Келли, прекрасна настолько, что перед тобой меркнут даже звезды на небе.
На мои пальцы падают первые слезинки из ее глаз, прижимаю ее голову к своей груди и кладу сверху подбородок – так мне хотелось сделать с момента, как я ее увидел тем вечером, и теперь, когда она рядом, ничего не имеет значения. План отмщения и причинения ей боли – все отходит на второй план, важно лишь то, как она отдает мне свое тело, и утешение, которое я в ней нахожу.
Спазм в горле подталкивает к пониманию, что причина не в переживаемой вновь печали, а в желании объяснить себе нечто, до конца пока не осознаваемое.
Впервые в своей жизни я чувствую, как слабеет тяготящее одиночество. Жаль, что это не продлится долго.
– Я передумал. Я не буду это делать.
Из трубки доносится вздох отца, буквально вижу, как он сжимает переносицу и, раздраженный, откидывается на спинку огромного офисного кресла. Тяжелое дыхание, перезвон льда в стакане, от этого грудь сдавливает боль печали и тоски по дням, которые уже не вернуть.
В детстве я часто проводил время наблюдая, как он управляет музыкальной индустрией Нью-Йорка, восхищался им, должно быть, так древние смотрели на своих богов. Будто одним движением пальца он способен менять уровень линии горизонта.
В те же дни он изменял матери, будто не замечая, что почти сломил ее дух, а меня оставил разбираться с последствиями.
И каково было узнать много позже, что поступил он так, просто чтобы развеять скуку, ведь с девушками было легко и весело.
По крайней мере, с моей бывшей точно.
За несколько дней до этого я невыносимо страдал, пытался топить боль на дне бутылки, вырезать бритвой и, наконец, забылся в музыке.
Пожалуй, музыка была единственным спасением. Если прибегать к этому средству долго и методично, все плохое растворяется в потоке.
– Ты не хочешь очистить свое имя? – хрипло спрашивает отец. – После того, что последние три года жизни был одержим этим?
Фраза обжигает мне горло. Выхожу из спальни, оставив Райли. Мы вместе пережидали здесь снежную бурю всю неделю, только потом сюда доберутся специалисты и починят ее систему отопления. Так получилось, что в этой истории я стал спасителем и хорошим парнем. Наверное, не самое подходящее время вспомнить, что на прошлой неделе я сам его и вывел из строя.
– Я хочу очистить свое имя, но не хочу втягивать в это ее.
Спускаюсь по лестнице и сажусь на диван, поднимаю гитару и кладу на колени. Рассеянно перебираю струны – жду, когда он обдумает сказанное мной.
– Ты с ней спишь, так?
Рука замирает, в воздухе разносятся и затихают звуки ноты до-диез.
– А что, если и так?
– Что? – В голосе отчетливо слышится раздражение. – Ты хоть представляешь, как будешь выглядеть? Ты находишься в положении обвиняемого в насилии, за годы не сделавшего ничего, о чем говорил. Мы готовимся к твоему возвращению, а ты готов позволить какой-то шлюхе опять разрушить твою жизнь!
– Она не шлюха. – Прикасаюсь рукой к губам, ощущая, как внутри закипает гнев и желание его выплеснуть. – Если еще раз так ее назовешь, я вернусь только для того, чтобы выбить тебе зубы.
Слышу презрительную насмешку.