Когда я была маленькой, мама однажды решила вылечить мой синяк под глазом при помощи теплого компресса. Она клялась, что тепло заставит сосуды расшириться, и я смогу пойти на следующий день в школу, не стыдясь, что ввязалась в очередную драку.

Не помогло; наоборот, от тепла фингал раздулся, из-за чего несколько дней глаз был заплывшим. В школу пришлось надеть повязку, а мои щеки залились краской, когда другие девочки начали перешептываться и показывать на меня пальцем, будто синяки в частной католической школе для учениц не были обычным делом.

В каждой из нас было накоплено больше гнева, чем могло уместиться в наших маленьких телах – результат жизни, которая подавляла все наши порывы, и это часто проявлялось в летающих кулаках и скинутых туфлях.

Родители никогда не спрашивали, что произошло, когда я заявлялась домой с новым синяком или ссадиной, но в глазах отца всегда появлялся какой-то блеск, отчего в моей груди густо разливалось тепло. Так он молча сообщал мне, что гордился мной, пусть и не знал, при каких обстоятельствах я подралась.

Это было и неважно, потому что я Риччи, и борьба у меня в крови. От меня ожидали подобного.

Даже поощряли, в пределах разумного.

Поэтому, когда я открываю глаза и вижу перед собой твердый, возмущенный взгляд мужа, я мгновенно вскакиваю. В основном потому, что не знаю, отчего он так сурово на меня смотрит.

Прогоняя прочь сон, я оглядываю комнату, узнаю черную мебель и шторы на окнах нашей спальни. Если бы не тусклый свет лампы на прикроватной тумбочке, мы бы сидели в полной темноте.

– Привет, – хрипло говорю я, единственное слово обдирает горло.

– Пей, – бросает Кэл, протягивая мне одноразовый стаканчик с трубочкой. Он встречается со мной взглядом, прямым и лишенным любых эмоций.

Ни намека на облегчение.

Все эти разговоры о его подходе к больным. Я всегда слышала, что доктор Андерсон относился умело, но холодно к своим пациентам, однако до сих пор не видела этого на практике.

Это сильно… его тон не терпит возражений. Сильный контраст со спокойным, но верным своему делу человеком, которого я знала, хотя, полагаю, в медицине этому всему мало места.

Я покорно пью, стараясь сохранять спокойствие, несмотря на то, что жидкость обжигает горло.

Сжимая трубочку губами, я внимательно смотрю на Кэла, когда он опускает взгляд на мой подбородок. На нем тот же костюм, что я видела в прошлый раз, только теперь он весь помятый и в каких-то пятнах, а волосы взъерошены и торчат в разные стороны, словно он беспрерывно проводил по ним рукой.

Сожалеет ли он, что оставил тебя одну?

«Скорее всего, нет», – молча размышляю я, переводя внимание на боль в собственном теле.

Глаз пульсирует в такт биению сердца, а каждый мускул ноет от боли, будто я без подготовки пробежала марафон.

Поставив стакан на прикроватную тумбочку, я вытягиваю руки над головой, морщусь, когда меня словно пронзают тысячи кинжалов, отчего я вздрагиваю. Опустив руки, я провожу ладонью по волосам, замираю, когда чувствую в них что-то странное.

– Что… – начинаю я, натягивая прядь на уровне подборка, чтобы понять, в чем дело. Белая субстанция склеивает волосы, и я морщу нос, пытаясь понять по запаху, что это такое.

– Тебе лучше не знать, – сквозь зубы процеживает Кэл, соединяя ладони воедино.

Я в изумлении вскидываю брови.

– Что произошло?

– Какие-то люди нашли тебя на той автобусной станции, – говорит он, его голос, низкий и опасный, ударяет меня, словно плеть. – Не знаю, кто они и связаны ли они с кем-то важным, но, полагаю, это не имеет значения. Уже поздно.

К моему горлу подступает тошнота. Зажмурившись, я пытаюсь вспомнить хоть что-то из того, что произошло перед тем, как я отключилась, но все как в тумане. Размытый фильм без звука, только чувство, что меня загнали в угол.

Чувство, от которого я пыталась убежать всю свою жизнь, чтобы в конце концов снова оказаться в его объятиях.

– Что они со мной сделали?

На его челюсти вздувается желвак.

– Не знаю. Я ждал, пока ты проснешься, чтобы мы могли это выяснить.

Слезы снова обжигают глаза, и я отпускаю прядь волос, приготовившись откинуть ее с лица.

Но в этом нет необходимости. Я чувствую, как они слипаются, прожигают глаза своим присутствием, но не падают на лицо. Стыд накатывает на меня мощной яростной волной, заставляя неистово дрожать, и я сжимаю руки в кулаки, пытаясь отогнать страх и замешательство.

Воспоминание протискивается вперед: я дерусь с барменом, которого Кэл попросил присмотреть за мной, а тот двинул мне локтем в лицо и воткнул в ногу иглу.

Когда я переживаю этот момент, все остальное тоже всплывает в памяти.

Я помню, как бежала.

Помню голоса.

Помню, как Кэл уговаривал вернуться.

А затем… ничего.

– Не помню ничего после нашего разговора по телефону, – говорю я, прогоняя воспоминания прочь.

Его взгляд становится еще более жестким, глаза мрачнеют, пока не становятся угольно-черными. Практически дьявольскими.