Мама бросает на меня такой взгляд, будто хочет, чтобы я просто оставил эту тему в покое, но будь я проклят, если это случится. Она заходит в лифт, думая, что я отступлюсь, но я как можно яснее даю понять, что знаю: происходит нечто странное.

— Где гроссбух? — повторяю я, и когда двери за нами закрываются, мама пальчиком со свежим маникюром указывает на камеру в углу.

Я замечаю, что вместо того, чтобы ввести код от их пентхауса, она вводит код от нашей с парнями квартиры.

— Просто для ясности: ты готова забить на все, что он задумал? Потому что слишком занята, чтобы этим заниматься?

Мама бросает в мою сторону еще один холодный взгляд, но меня это не пугает. Я уже не ребенок, который наивно верил, что они с Вином идеальны.

Она молчит все время, пока мы поднимаемся на нужный уровень, а потом выходим. Наконец, как только за нами закрывается дверь, мама заговаривает.

— Откуда такой внезапный интерес к бизнесу твоего отца? Я чего-то не понимаю?

— Ты сейчас серьезно? Думаешь, я поверю, что ты плакала и орала на него, потому что в этой книге было что-то законное?

Разочарованно вздохнув, мама скрещивает руки на груди и явно хочет, чтобы я оставил все как есть.

— Я признаю, что могу понять, почему то, что ты увидел той ночью, встревожило тебя, но это было простое недоразумение. Мы с твоим отцом еще раз обсудили эту ситуацию, и оказалось, что я слишком остро отреагировала.

Невероятно. Она доверяет ему больше, чем самой себе.

Мама замечает выражение моего лица и снова заговаривает:

— Ладно, Уэст, раз уж ты, кажется, думаешь, что так много знаешь, почему бы тебе не рассказать мне, для чего, по-твоему, нужен этот гроссбух.

Я ухмыляюсь, зная, как легко ее воля распадается на части всякий раз, когда кто-то угрожает ее миру.

— Поверь, ты не хочешь этого, — предупреждаю я. — Потому что, в отличие от Вина, я не собираюсь тебе врать.

Она возмущается.

— Вин? С каких это пор ты стал называть его по имени? Он твой отец и заслуживает уважения.

— Ты, черт возьми, издеваешься надо мной? — усмехаюсь я, заставляя ее буквально вцепиться пальцами в жемчуг на шее.

— Честно говоря, не знаю, когда ты успел стать таким вульгарным, но я была бы признательна, если бы ты помнил, что я твоя мать.

— Тогда веди себя соответственно, — огрызаюсь я.

Когда я произношу это, мне кажется, будто вокруг стоит такая тишина, что можно было бы услышать, как падает булавка. В конце концов мама отводит взгляд. Я же рассматриваю это как прекрасную возможность высказать свое мнение. Видит Бог, мама нуждается в честности хоть от кого-то.

— Когда ты планируешь перестать позволять ему пичкать тебя всякой чушью? Ты взрослая женщина, умная и состоятельная, и все же позволяешь этому козлу решать за тебя. Разве это не утомительно? Заставляешь себя закрывать глаза на все то дерьмо, что он вытворяет. Да он же полгорода трахнул!

В тот же момент, когда у нее вырывается удивленный вздох, я получаю мощную пощечину, от которой одна сторона лица начинает гореть.

Я закрываю глаза, и ярость, что растет во мне, не имеет себе равных, однако с виду я кажусь абсолютно спокойным. Когда я наконец снова встречаюсь с мамой взглядом, то уже не вижу ее прежней.

Мама моргает, когда я ухмыляюсь, слегка двигая челюстью.

— Из всех вещей, которые могли взбесить тебя за эти годы… Я? Серьезно? Не тот человек, который выставил тебя тупицей мирового класса? А я, твой сын.

Ее глаза наполняются слезами, а я все еще ничего к ней не чувствую.

— Мне не стоило этого делать.

— Да пошла ты.

Я смотрю ей в глаза, надеясь, что она почувствует неприкрытую ненависть, исходящую от каждой клеточки моего существа. Наступает момент полной тишины. Мама выглядит так, словно сожалеет о содеянном, но уже слишком поздно для этого дерьма.

— Я должен был догадаться, что тебе будет наплевать. Ты всегда была такой. Насчет всего. Ты сидела сложа руки, пока он словесно и эмоционально оскорблял меня и моих братьев, и все потому, что ты в ужасе от того, какой могла бы быть твоя жизнь без него.

Она слегка всхлипывает, но меня не трогают ее слезы.

— Эллисон Дюшен. Кимберли Паттерсон. Тереза Сандовэл, — говорю я. — Это последние девушки из Саутсайда, о которых сообщили в новостях. И если ты сглупила и все-таки вернула гроссбух Вину — хотя я очень, очень надеюсь, что ты этого не сделала, — я гарантирую, их имена там были.

Ее глаза снова наполняются слезами, и она опускает взгляд.

— Уэст, я…

Мама не может вымолвить ни слова, но это все равно не имеет значения. Если Вин — дьявол, то она его заместитель. Пособничать преступнику так же плохо, как и быть ответственной за содеянное.

Я направляюсь в свою спальню, оставляя маму стоять у лифта. Все было бы проще, если бы она присоединилась к нам, но я готов сделать это без нее.

Так же, как делал все остальное.