Я лежу на кровати, пока Ходжат заботится о моей израненной спине. По лицу текут слезы, и больно даже дышать. Но я в сознании и смотрю на окружающие меня трещины, смотрю, куда ведет каждая. Потому что теперь, когда я вынуждена чувствовать то, чего не хотела, мне нужно принять решение.

Я могу выбрать бездеятельное существование здесь, у подножия утеса, остаться сломленной и недвижимой. Я могу метаться, могу барахтаться, могу обвинять, могу прятаться. Могу позволить своим разорванным фрагментам уничтожить все остальное.

Или могу встать, отряхнуться и снова посмотреть наверх. Могу найти путь, подтверждающий, что я больше ни разу не упаду; подтверждающий, что я больше не потеряю ни одной своей частички. Мне лишь нужно повернуться и шаг за шагом следовать по этой тропе.

Потому так я и сделаю.

Я дам себе выплакаться, пока не высохнут слезы. Они уже не стекают в неудержимом, прерывистом крике. Нет, они проливаются тихо. Медленно. Такие слезы льются без лишней помпы. Я не задыхаюсь от них и не морщу нос. Не поджимаю губы и не хмурюсь. Это безмолвное страдание. Боль так глубока, что не отражается на лице. Слезы текут по моему каменному лицу, пока я, медленно моргая, смотрю на свое отражение в окне. Пока скорблю о двадцати четырех своих частицах, которые вырвали у меня, как лепестки у цветка.

Закончив, Ходжат обрабатывает раны. Я уже привыкла к резкому травянистому запаху. Не знаю, притупил он как-то мою боль или я просто онемела, но сейчас почти ничего не чувствую.

Еще он дал мне новую широкую рубашку и заставил меня надеть ее задом наперед, чтобы пуговицы были на спине – так легче обрабатывать мои раны.

– Все, леди Аурен, – тихо говорит он. – Я закончил.

Все кончено, говорю я себе, вытираю последние слезы и делаю глубокий вдох.

– Спасибо, Ходжат, – звучит мой хриплый шепот, но лекарь слышит и потому нежно похлопывает по плечу.

– Пока не ускорится процесс заживления, я должен буду осматривать вас каждый день.

Я киваю, чувствуя себя выжатой, как лимон. Меня клонит в сон.

– Сир Дигби? – говорит Ходжат. – Вы не против, если теперь я осмотрю вас?

Дигби не отвечает, и тогда я поворачиваюсь к нему. Он все так же стоит в дверном проеме на страже, и кажется, что ни на секунду не отрывал от меня взгляда. Я замечаю, с какой силой он прислоняется к стене, как крепко обхватывает ребра рукой, как подрагивает у него нога. Он с места не двинется, если его не попросить – совсем как раньше, когда ему доводилось охранять меня. Тогда Дигби ни разу не покинул свой пост раньше времени.

Я киваю ему.

– Диг, твоя очередь.

С минуту он мешкает, потом проводит по мне взглядом и останавливает его на Слейде. Не знаю, как контактируют эти двое мужчин, но Дигби оглядывается на меня, наклонив голову, а затем они с Ходжатом выходят, закрыв за собой дверь.

Я начинаю садиться, и Слейд тут же оказывается рядом, готовый мне помочь. Я, хоть и долго спала, все равно чувствую себя измотанной, но в голове столько мыслей, что заснуть все равно не удастся.

Я прижимаю к груди рубашку, которая осталась на спине незастегнутой.

– Могу я немного обмыться?

– Конечно. – Слейд помогает мне встать и ведет в умывальную комнату. Она маленькая, но чистая, с круглой ванной, умывальником, туалетом и деревянным туалетным столиком.

– Я могу набрать воду в ванну, но немного, чтобы не намочить твою повязку.

– Нет, так тоже пойдет. Я обмоюсь пока, как получится, а завтра приму ванну перед тем, как Ходжат сменит повязку.

Кивнув, Слейд подходит к туалетному столику и выдвигает табурет. Я понимаю намек и, подойдя к нему, осторожно сажусь. Смотрю, как Слейд методично, тихо передвигается по комнате, и задаюсь вопросом, о чем же он думает. Но я никогда не умела читать его мысли так хорошо, как он читает мои.

Слейд берет со столика стеклянный флакон и подходит к умывальнику. Чаша в нем темно-синяя, а деревянная столешница вокруг нее такого же цвета, что и пол. Он наливает немного микстуры в миску, а затем протягивает руку и выкачивает воду из серебряного крана в стене. Вода брызжет в умывальник, наполняя его мелкими пузырьками, а Слейд берет тканевую салфетку и окунает ее в воду.

Я смотрю, как он отжимает салфетку. Рукава рубашки закатаны, и видны его предплечья. Меня завораживают скручивающие движения его рук, особенно в слабом свете. С этого ракурса мне виден его профиль, и от одного взгляда на Слейда внутри что-то начинает ныть.

Когда он поворачивается и подходит ко мне, я протягиваю руку за салфеткой, но он спрашивает:

– Можно мне?

Опешив, я медлю. Мыть кого-то – это совсем иной вид интима, чем секс. Я прижимаю к груди рубашку, пытаясь понять, чего хочу, но Слейд меня не торопит. Просто ждет, и я знаю: если откажусь, он протянет мне салфетку, и на этом все закончится.

Но я не хочу, чтобы он передавал мне салфетку.