Когда я подхожу к спальне, в которой проснулась, боль становится просто невыносимой. Ходжат прикрывает меня простыней, чтобы я могла снять рубашку, и тело начинает предательски дрожать. После этого лекарь укладывает меня лицом на кровать, пока я чувствую, как кожа покрывается холодным потом.

Слейд стоит рядом, взяв меня за руку, и я сжимаю его ладонь, потому что его прикосновение – единственное, что удерживает меня от дрожи. Мне становится невыносимо от того, что он может там увидеть.

– Не смотри, – тихо говорю я, и в моем голосе слышится мольба.

Не знаю, может, он уже видел мои раны, но я не выдержу, если он посмотрит на них сейчас. Не выдержу, когда он поймет, что лент больше нет. Посмотрит на оставшиеся раны.

На скулах у него ходят желваки, но он кивает, не отрывая от меня взгляда и не смотря на мою спину.

Я поворачиваю голову и вижу, что Дигби стоит у двери на страже, словно делал это всю мою жизнь. Он молчит, на лице мрачное выражение.

Один мужчина сторожит меня, другой видит насквозь, куда бы я ни велела ему смотреть.

– Ладно, леди Аурен, я начинаю, – тихо говорит Ходжат.

Я приготавливаюсь, но к такому невозможно быть готовой. Боль острая и жаркая, почти горькая от того, что я пыталась ее не замечать. Кажется, будто в наказание она готова наброситься на меня.

От первых прикосновений нежных рук Ходжата, когда он начинает промывать раны, я выгибаюсь дугой в невыносимой боли и с шумом втягиваю воздух.

Я четко ощущаю каждое прикосновение повязки, каждую струйку воды и травяной запах. Но вместе с тем чувствую и фантомные боли случившегося в той комнате. Ощущаю молниеносные вспышки агонии, которые раздирают меня на части, а также оставляют лежать на полу и истекать кровью среди отрезанных золотых лоскутов.

Это аромат трав, смешанный с воспоминанием о запахе крови того дня.

Это капли микстуры, которые он выжимает через тряпку в миску. И этот звук так похож на капающую кровь, что собирается в лужу…

Это взмах его рук, слившийся со взмахом меча.

Дигби, который сейчас наблюдает за мной, как тогда.

Но, по правде, манит меня то окно. В темном стекле так хорошо все отражается, что с тем же успехом оно может стать зеркалом. И когда я поворачиваюсь к нему лицом, мне не спрятаться от вида моей обнаженной спины.

Она выглядит пустой. Лишенной чего-то важного. Когда я вижу ее в этом состоянии, на меня обрушивается истина моей потери, да с такой силой, какой раньше я не испытывала. Потому что не позволяла себе об этом думать. Но сейчас я не могу от нее абстрагироваться. Потому что вот они, зубчатые края ран на моей спине, за которые я больше не могу ухватиться.

Их больше нет.

Они больше не обхватят меня вокруг живота в утешении и не будут изящно кружить по полу. Я не прочувствую на коже шелковистого прикосновения или их поддержки. Ленты забрали, срезали, как прядь волос, вынудив меня горевать от потери. Осталось лишь два ряда зазубренных, пульсирующих, кровоточащих, истерзанных обрубков.

И именно в этот миг с моих губ наконец срывается сдерживаемый всхлип. Пробку выдернули, и больше нет никаких отрицаний «я в порядке». Нет в мире такой глубокой пещеры, в которой можно было укрыться от этого.

Потому что теперь я пересекла роковую черту, и дело не только в том, что пути назад нет – дело в том, что больше не существует моей опоры.

Чувства выплескиваются из меня бурным потоком, да так громко, что, наверное, эхом разлетаются по пещере. Словно она плачет вместе со мной.

Из меня выплескивается все, абсолютно все, что я пережила. Словно из разбитой бутылки сквозь трещинки просачивается ее содержимое.

По правде говоря, не знаю, смогу ли я снова почувствовать себя цельной.

Я рыдаю и скорблю, и это не подспудная, тихая скорбь, а яростное разрушительное горе, которое вырывается из меня беспорядочной, болезненной волной. Но все это время Слейд сжимает мою руку, а Дигби стоит на страже.

Может, я и опустошена, но я не одинока.

А это уже хотя бы что-то.

Аурен

Когда падаешь на дно, это ощутимо.

Внутри происходит надлом, стены рушатся, и ты отправляешься в свободное падение. Чувства, от которых пытался убежать, внезапно обрушиваются с неукротимой силой, а мысли настолько тягостны, что становятся падением, которое тебя истязает.

Когда падаешь на дно, приземление потрясает до глубины души. Происходит сильный удар, дающий трещину основе мироздания. Земля раскалывается, и широкие трещины простираются далеко-далеко.

И тогда остаешься в груде обломков.

Но лежа здесь, в окружении обломков, я кое-что понимаю. Трещины, что разошлись от моего разрушительного приземления, не являются подтверждением моего краха.

Это тропинки.

Каждая изломанная линия, что идет от меня, а потом направляется в иную сторону, показывает мне путь, куда я могла бы отправиться.