Меня захлестывают воспоминания о всех тех случаях, когда я делала это раньше. В горле першит, в носу щиплет. Моя рука неудержимо дрожит, когда я тянусь, чтобы отодвинуть панель, ведущую в потайное отделение. Я медлю мгновение, прежде чем надавить. Такое чувство, что моя грудная клетка открывается вместе с дверцей. Я быстро засовываю туда руку и вслепую ощупываю пространство, одинаково опасаясь того, что ничего не найду, и того, что найду.

Если там ничего не будет, то это дикое, безумное чувство, с которым я живу, окажется просто горем. Это был ад, но по крайней мере я буду знать правду. По крайней мере, это даст мне стимул справиться с чувствами. Если там ничего нет, это будет первый шаг к признанию того, что она была глубоко несчастной женщиной, которая решила жестоко и бессердечно покончить с жизнью. Я найду способ жить дальше, если таковой вообще существует. Мне просто нужно знать наверняка.

Мой терапевт сможет порекомендовать мне уважаемого психолога, который поможет мне разобраться в сложностях моей жизни. Я уже на полпути к тому, чтобы записаться на прием, когда мои пальцы касаются чего-то гладкого и прохладного.

Металл и стекло.

Ее телефон.

Боже мой, это ее телефон.

Мучительный, отвратительный звук вырывается из моей груди, и я сжимаю его пальцами, словно кто-то в этой пустой комнате может украсть его у меня. Я вытаскиваю его и едва могу разглядеть экран из-за пелены слез перед глазами. Я пристально смотрю на него, но он не исчезает. Я не могу поверить, что он передо мной, но чувствую его успокаивающий вес в своей ладони. Я бы узнала его бледно-розовый чехол из искусственной кожи где угодно. Элизабет сказала, что искала телефон повсюду, но никто из нас не пользовался этим тайником почти десять лет — с тех пор, как мы были детьми, — поэтому я не удивлена, что она не подумала о нем. К тому времени, когда я вспомнила, она вообще перестала говорить о маме, не то, чтобы искать его вместе со мной.

Конечно, он разряжен, но я все равно нажимаю на кнопку питания. Как бы мне ни хотелось скорее залезть в него, я знаю, что испытываю удачу каждую секунду, пока медлю. Я убираю его в сумочку и подключая к пауэрбанку, после чего закрываю панель и устанавливаю на место диванное сидение. Теперь меня охватывает приятное оцепенение. Может быть, я диссоциирую2. Это невероятно после столь долгого времени, проведенного в состоянии обостренного восприятия абсолютно всего.

Заполучив телефон, я заставляю себя переключиться на то, как выбраться с вечеринки, не привлекая лишнего внимания. Когда я доберусь до лестницы, мне нужно будет проверить, что вокруг никого нет, и сделать вид, что я не вламывалась в одну из комнат и ничего там не крала. Я так близка к тому, чтобы наконец получить ответы на свои вопросы, что практически ощущаю их вкус.

Несмотря на растущее во мне нетерпение, я в последний раз внимательно осматриваю комнату, вспоминая, как много времени я проводила здесь с мамой. Я думаю о том, как она сидела в кресле у окна, держа нас на коленях, и читала «Вечный Тук» или «Мост в Терабитию», и у меня щиплет в носу. Я настолько погружаюсь в воспоминания, что не замечаю звуков по ту сторону двери, пока не становится слишком поздно.

Раздается возня и скрежет, и дверная ручка поворачивается.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Если бы кто-то нашел меня здесь, я могла бы разыграть спектакль. Притвориться пьяной. Сказать, что заблудилась, но стоит им снять с меня маску и тут же появятся вопросы. Страх быть обнаруженный заставляет меня броситься через всю комнату в гардеробную, заполненную бильярдными киями, постельным бельем, коробками без надписей и, в основном, пустыми полками. Я едва успеваю пробраться внутрь, как кто-то распахивает дверь в комнату с такой силой, что она бьется о стену.

— Прекрати сопротивляться, — произносит низкий, знакомый голос, который я сначала не могу распознать, а затем раздается глухой удар чего-то тяжелого и твердого об пол. Доски под моими шпильками вздрагивают, и я отступаю вглубь гардеробной, но полки останавливают мое движение с протестующим стуком, и я вздрагиваю, в груди все сжимается. Деваться некуда.

— Закрой дверь, — приказывает голос.

Дрожать от страха бессмысленно, но я стараюсь стать как можно меньше. Конечно, они не догадываются, что я слышу каждый звук ссоры, которая происходит буквально в двух шагах.

Дверь захлопывается, вырывая из меня вопль, который я пытаюсь заглушить рукой. Колени грозят подкоситься, поэтому я сжимаю их и свободной рукой хватаюсь за полку позади себя. В ушах грохочет сердцебиение, и я заставляю себя глубоко вдыхать влажный воздух, чтобы не потерять сознание и не выдать себя.

— Теперь, когда мы остались наедине, — продолжает знакомый голос, — не хочешь ли ты еще раз сказать мне, чего ты требуешь? Потому что, боюсь, я плохо расслышал тебя внизу. Там шумно, неправда ли?