Сколько их надо, всех к твоим ногам положу.

Только не умирай.

Свети моя звезда, не гасни.

Оцениваю ситуацию и пытаюсь выбрать верную тактику. С наименьшим количеством бесполезных метаний. Времени нет. Весь отведенный лимит к ебаному хую исчерпан.

В особняке Стоцкий держать мою змейку не станет. Это первое место, куда я наведаюсь. Возможно, есть зацепка. Блядь! Кровь из носа надо найти. Дальше угодья Лавицкого прошмонаю. У него, как полоса новых препятствий — бородатый и расписной. Начальник охраны и его подручный. Эти типы посерьезней предыдущих, которых я знал изнутри. Мог предугадать все действия.

Сука!

Пиздец!

Ненавистью к себе пылаю лютой. Нахуй я ее без присмотра оставил?!! Зачем разжал руки и отдалился?

Осознаю, как хреново соображать начинаю, в силу непрекращающейся атаки панических преддверий. Машинально блок на чувства выставляю. Внутренне безжалостное чудовище выталкиваю на поверхность и позволяю ему управлять. Зверюга, оскалившись, дерет на две части грудину, показывая уродливую морду. Слюна от бешенства течет по его клыкам. Выбирается из реберной клетки, выворачивая нахер кишки.

Неуправляемым становлюсь. Безжалостным. Сатанею без нее.

Иду на запах гнилой плоти папаши. Когда распахиваю дверь в особняк, троекратно зов наших черных кровей усиливается. Почему — то неосознанно тянет прямиком в бывшую мемориальную обитель Ады. Первобытный охотничий инстинкт и жажда расправы по наитию ведет.

Следую и подчиняюсь. Базовые датчики, заложенные природой, всегда лучше любых мозгов знают, как надо поступать.

Срезаю по две ступеньки размашистым шагом. Практически бегу. Белая дверь интригующе приоткрыта.

Приближаюсь, но еще до того как толкаю, слышу булькающий хрип и глухие стуки. Будто кто-то в предсмертных судорогах корчится.

Толкаю деревянное полотно. Немного шоком нахлобучивает. Неожиданно — это как — то, слишком мягко выразиться.

Герман лежит на полу в луже крови. Мусолит в слабеющих пальцах алое платье Ады. Вспоминаю по цвету и качеству ткани, что это именно тот наряд, в котором она была на злополучной помолвке в ресторане. Где хранил–то, блядь, раритет? Я же все сжег.

Нда! Сколько извращенцу не отмеряно. Извращенцем он и останется.

Ножницы по самую рукоять загнаны ему в глотку .

Облегченный выдох волной из легких хлещет. Сомнений по нулям, что Каринка обороняясь от Стоцкого, сделала все эффектно.

Сильная моя. Смелая. Смогла за себя постоять. Отбилась моя Змея. Освободилась. Ноги, блядь, ей исцелую. Никуда не отпущу. Никогда не оставлю.

С минуту прощаюсь с папашей, глядя презрительно на ужас в его глазах.

— Достойная смерть, Герман, а ты ее не заслужил. Прощай, Отец. И в этот раз точно навсегда. Оплакивать и вспоминать некому, но это твой выбор, — без упоения говорю. Всего лишь подвожу итоги его существования.

Дергаю ножницы, чтобы не мучился. Без оправданий поступаю гуманно, делая его конец быстрым. Из раны мне на руки брызжет кровавый фонтан. Обтираю ладони о его же рубашку. Ей и отпечатки с орудия убийства ликвидирую.

Что сказать на прощание? Нечего. Кроме того, что все кончилось.

Для нас началось.

Есть такое, паршивое. Гнетет изнутри. Я часть его. Не задавить. Не отмыться от родства, как от облепившей грязи.

Остается одно — постараться забыть. Заменить другими воспоминаниями.

Ухожу не оглядываясь. С прошлым так и надо, резать на корню и не омрачать то, что будет после.

К Каринке хочу. Обнять свою Змею крепче. Убедить, что люблю. В верности поклясться и преданности. Попросить, чтоб красивая моя научила Ваньку любить, с такой силой как, она его любит.

Облить бензином. Поджечь великолепный замок и повод для гордости папаши, считаю самым разумным. Пусть горит в своей преисподней и радуется скорой встречи с большой его любовью.

Запасная канистра у меня всегда в багажнике болтается. Не для этих целей, но как говорится: Импровизируй и уходя сожги мосты.

Огибаю крыло своего мерса.

— Поднимите руки за голову и оставайтесь на месте. Иначе мы вынуждены будем стрелять.

Вы–то откуда здесь нарисовались хеуплеты?

Ментов на хелоуин никто не приглашал. Судя по напыщенным формулировкам, именно они жгут в спину прицелом. Искренне верю в свою неуязвимость. До фатального выстрела, должен быть предупредительный в воздух. Положив на их распоряжение огромный хуй, распахиваю дверь тачки, чтобы немедля загрузиться и гнать на свободу.

Громкий хлопок раздается под аккомпанемент птичьего крика.

Острое жжение без малейшей отсрочки прошивает между лопаток.

Мир замирает вокруг.

Смотрю на потрескавшееся стекло в двери. На застрявшую пулю с микрокусками моей же плоти.

Опускаю глаза и аккурат на месте того органа, что должен биться, расплывается багровое пятно.