Габриэль останавливается у стола, на котором лежит его планшет, и внезапно замирает. Экран загорается сам собой.

— Я ведь отключил сеть... — цедит он сквозь зубы.

На черном фоне экрана всплывает одна единственная строка текста, набранная ярко-красными буквами.

«Добро пожаловать домой, Линда. Мама заждалась тебя в гостевой спальне».

Экран планшета горит в полумраке гостиной, словно открытая кровоточащая рана. Яркие, ядовито-красные буквы выжигаются на сетчатке моих глаз: «Добро пожаловать домой, Линда. Мама заждалась тебя в гостевой спальне».

Воздух в комнате мгновенно становится ледяным, таким плотным, что его приходится проталкивать в легкие силой. Габриэль замирает рядом, его профиль кажется высеченным из камня, но мне кажется, что он тоже слышит это… странное, ритмичное поскрипывание из глубины дома.

— Габи… — шепчу я, но мой голос звучит так глухо, будто бы я нахожусь под водой.

Он ничего не отвечает. Просто смотрит на экран, и в отражении стекла я вижу, как его лицо медленно начинает оплывать, словно восковая маска. Я моргаю, и видение исчезает, но липкий ужас уже пустил свои корни.

Я иду по коридору. Мои босые ноги не чувствуют холодного бетона — пол под ними кажется мягким, податливым, словно я ступаю по слою осевшей копоти. Свет в коридоре гаснет, но я всё равно вижу путь. Стены покрываются черными, ветвистыми трещинами, которые пульсируют в такт моему сердцу.

И тогда я слышу её.

Колыбельная. Та самая, которую мама пела мне, когда за окном бушевала гроза. Но теперь голос звучит надтреснуто, с металлическим скрежетом, будто его пропустили через ржавую мясорубку.

«Спи, малютка, баю-бай… В шкаф свой носик не пихай…»

Запах. О боже, этот запах. Он врывается в ноздри, вытесняя аромат хвои и моря. Запах жженой плоти, горелой шерсти и старых, обугленных кукол. Я чувствую, как на губах оседает привкус пепла.

Дверь гостевой спальни в конце коридора приоткрыта. Из щели струится не свет, а густой, едкий серый дым. Он лениво перетекает через порог, лижет мои пальцы ног. Я должна повернуть назад. Я должна закричать. Но мои ноги живут своей жизнью, они несут меня в пасть к монстру.

Я толкаю дверь. Она открывается с долгим, мучительным стоном.

В центре комнаты, в старом кресле-качалке, сидит фигура. На ней — синее платье в горошек, то самое, которое мама надела в свой последний вечер. Только ткань местами обуглена, она прилипла к коже, которая выглядит словно пергамент, пропитанный дегтем.

Фигура медленно раскачивается. Скрип-скрип. Скрип-скрип.

— Линда… — тихо произносит она.

Это не голос. Это звук лопающихся пузырей на ожоговой поверхности. Фигура поворачивает голову. Там, где должны быть глаза, зияют две черные, дымящиеся воронки. Нижняя челюсть свисает на одной жиле, обнажая обугленные десны.

— Почему ты не пришла за мной, Линда? — «мама» пытается улыбнуться, и кусок её щеки отваливается, рассыпаясь серой пылью на ковер. — Там, в доме, было так жарко… А ты просто смотрела.

Я хочу закричать, но из моего горла выходит только хриплый, сухой кашель. Я чувствую, как мои руки начинают чернеть. Кожа на пальцах трескается, обнажая красное, сырое мясо. Огонь. Он повсюду. Стены комнаты начинают пылать невидимым пламенем, мебель плавится, превращаясь в черную жижу.

— Подойди ко мне, доченька, — пепельная фигура встает. Она тянет ко мне свои костлявые, обгоревшие руки. — У мамы есть для тебя подарок…

Она делает неровный шаг. Её ноги ломаются со звуком сухих веток, но она всё продолжает идти. Дым заполняет всё пространство, я начинаю задыхаться, чувствуя, как легкие наполняются горячей сажей.

— Габриэль! — наконец вырывается из меня крик, полный первобытной боли.

Мир вокруг сокрушительно рушится. Жар исчезает, сменяясь ледяным холодом и ознобом.

Я резко распахиваю глаза, захлебываясь воздухом. Вместо горящего коридора — темные кафельные стены ванной комнаты. Вместо запаха гари — аромат мыла и морской соли.

Я лежу на полу душевой кабины. Вода больше не течет, но я насквозь мокрая и дрожу так, что зубы стучат друг о друга. Надо мной склонился Габриэль. Его лицо, на этот раз живое и настоящее, выражает нешуточную тревогу, смешанную с его привычной суровостью.

Он сильно встряхивает меня за плечи, приводя в чувство.

— Линда! Эй, ты слышишь меня?! — его голос звучит резко, как пощечина.

Я медленно моргаю, пытаясь отогнать остатки кошмара. Руки… я смотрю на свои руки. Они целы. Никакого пепла. Никаких ожогов.

— Габи… Планшет… Сообщение… — заикаюсь я, вцепляясь в его предплечья. — Мама в спальне… Она ждала меня…

Габриэль тяжело вздыхает и прикрывает глаза на секунду, вытирая лицо рукой.