Когда она поднимает фотографию, ее рука начинает дрожать, а лицо искажается от шока и боли.

Я придвигаюсь к ней ближе.

— Хейвен?

— Откуда у тебя моя фотография? — Кровь отливает от лица, и она становится смертельно бледной. — О Боже. Я думала, что ты мне снишься из-за всей этой ерунды, но, похоже, это были воспоминания.

Ее слова шокируют меня до глубины души, от чего по телу пробегает сильная дрожь, а голос становится хриплым, когда я шепчу:

— Что ты только что сказала?

Хейвен переводит взгляд с фотографии на меня, и ее лицо слегка морщится.

— Я думаю, ты тот самый подросток из моих кошмаров.

Я слишком долго ошеломленно смотрю на Хейвен, не в силах осознать, что происходит.

Внезапно она бросается ко мне и начинает расстегивать мою рубашку. Она стаскивает ткань с моих плеч, и ее взгляд останавливается на шраме от пули, попавшей мне в грудь. Она заходит мне за спину, и я чувствую, как ее пальцы касаются другого шрама.

— Это был ты! Ты был там той ночью!

Мое дыхание учащается, и я чувствую, как у меня кружится голова.

— Карина, — стону я, когда семнадцать лет вины повисают в воздухе между нами.

Она снова обходит меня и смотрит с удивлением и душевной болью, сдвинув брови.

Наши взгляды встречаются, и я с трудом пытаюсь осознать, что Хейвен – это Карина.

Я медленно поднимаю руку и провожу кончиками пальцев по ее левой щеке.

— Stellina mia?

— Так ты называл меня в моих снах. — Из ее глаз текут слезы. — Что произошло той ночью? Я почти ничего не помню. Кроме того, что ты бросил меня на пол и упал на меня, прежде чем монстр унес меня. И еще я помню, что моя мать лежала мертвая в коридоре.

Меня накрывает новая волна шока, на этот раз настолько сильная, что я отшатываюсь назад, а потом мои ноги немеют, и я падаю на колени. Мои руки безвольно опускаются на бедра.

Дверь с грохотом распахивается, и, не раздумывая, я хватаю Карину и перекидываю через себя, так что она приземляется на пол рядом с кроватью.

Как только я сажусь, раздаются выстрелы. Комната наполняется вспышками, а затем загорается свет. В то же время я скатываюсь с кровати, падая на Карину, и мой разум лихорадочно пытается осознать, что на нас напали.

— Л-Лео, — икает Карина, ее глаза темнеют от страха.

Как только я собираюсь ответить, пуля попадает мне в спину, причиняя такую сильную боль, какой я никогда не испытывал.

— Лео! — кричит Карина, хватая меня за рубашку, когда я наваливаюсь на нее.

Мой взгляд встречается с ее испуганными глазами.

— Ш-ш-ш.

Меня хватают за руку и оттаскивают от нее. Отшатываясь назад, я в ужасе наблюдаю, как какой-то мужчина хватает Карину.

— Нет! — кричу я, и тут еще одна пуля попадает мне в грудь. Падая на спину, я не могу ничего сделать, кроме как смотреть, как мужчина выносит ее из комнаты.

Боль и чувство вины, терзавшие меня семнадцать лет, обрушиваются с такой силой, что я не могу сдержать хриплый крик.

В последний раз я плакал, когда стоял перед могилами Мессина. Это было сразу после того, как я очистил их дом и отвез все вещи на склад.

Дом сдавался в аренду, и мне не хотелось, чтобы какие-либо их вещи были выброшены.

После этого я искал Карину при каждом удобном случае, но она просто бесследно исчезла.

До сих пор.

Я поднимаю на нее глаза, и по моей щеке катится слеза.

— Я не мог найти тебя. — Я качаю головой. — Я не мог найти тебя, потому что они, блять, изменили твое имя. — Я продолжаю задыхаться, не в силах набрать воздуха в легкие.

Хейвен опускается передо мной на колени. Она подносит руку к моему подбородку и со слезами на глазах говорит:

— Тебе нужно дышать.

У меня такое чувство, будто мою грудную клетку разрывают на части. Перед глазами темнеет, но тут Хейвен наклоняется ближе и бросает на меня испуганный взгляд.

— Боже, Лео. Дыши!

Вдох звучит отчаянно, как будто семнадцать лет я пробыл в вечной тьме и только сейчас наконец-то смог вдохнуть полной грудью.

— Карина, — хнычу я, а затем протягиваю руки и хватаю ее. Я прижимаю ее к себе, мое тело содрогается, как будто меня бьет током. Не в силах контролировать свои хаотичные эмоции, я плачу, покрывая поцелуями ее волосы. В моем голосе звучит горькая печаль, когда я говорю: — Я думал, что больше никогда тебя не увижу. — Из меня вырывается еще один болезненный стон. — Я думал, что потерял тебя.