— Нет, ну шмальнула ты его нормально. Чуть-чуть бы промахнулась, — Валет это «чуть-чуть» зажимает между большим и указательным пальцами, — и попала в сердце. Тогда наши тебе по голове дали быстрей, чем тот ублюдок.

От того, что говорит Валет мне становится страшно. И, наверное, эта эмоция так ярко проступает на моем лице, что Валет сам перестает лыбиться.

— Лапуль, ну ладно тебе. Пошутил я. Нормально всё с Бармалеем. На нем всё как на собаке заживает. Захочешь укокошить — хер получится.

От слов Валета мне легче не становится. Совсем.

Его смех резко прерывается, когда дверь в мою палату снова открывается. Я замечаю на пороге Серёжу и едва сдерживаю себя, чтобы не запищать от счастья и облегчения.

С ним всё в порядке. Он жив! Немного бледный, но жив!

— О! А мы о тебе тут как раз говорили, — снова лыбится Валет.

Серёжа ничего не отвечает, только награждает друга таким взглядом, после которого и последнему дураку станет понятно — нужно исчезнуть. Желательно — прямо сейчас.

Валет желает мне скорейшего выздоровления, напоминает про фрукты и быстро ретируется.

Тишина в палате на несколько секунд будто оглушает. И меня, и Серёжу. Смотрим друг на друга, почти не моргаем и не двигаемся. Серёжа первый «отмирает». Подходит к кровати и склоняется, чтобы поцеловать. Сначала в губы, затем в лоб. Выпрямляется и смотрит на мою голову. Чуть хмурится.

— Всё так плохо? — невесело улыбаюсь, чтобы хоть немного разрядить обстановку.

— Этой хуйни в принципе не должно быть на твоем теле, — отвечает тихо и чуточку сердито.

Я опускаю взгляд на тонкое больничное одеяло, которым сейчас укрыта. Вдруг ощущаю себя виноватой в том, что случилось. Возможно, мне следовало Серёже рассказать о том, что Лёша — мой отец. Но я посчитала правильным отложить эту правду на потом. Могла бы она что-то изменить, поступи я иначе?

— Как ты? — Серёжа берет здоровой рукой стул, ставит его поближе к моей кровати и садится.

— Как видишь, жива. Валет передал фрукты. Теперь точно с голоду не умру.

— Я попросил его съездить и что-нибудь тебе купить, а он себе все лавры прикарманил, — беззлобно ворчит Серёжа.

Мы друг другу улыбаемся.

— Лучше расскажи, как ты и… что вообще случилось?

— Нормально. Плечо ноет, но это ерунда. Уже подлатали. Почти как новенький. А насчет остального потом, угу? Тебя выходить сначала надо.

— Не надо, — упрямлюсь. — Что тут выхаживать? Пара царапин.

— У тебя было крови больше, чем от пары царапин.

Я смутно помню, сколько именно крови было и, как ни странно, разговоры о ее количестве меня сейчас не пугают и не расстраивают.

— Как вы нас нашли? — продолжаю стоять на своем.

— Гриша подсказал, — ухмыляется Серёжа.

Мне от его этой ухмылки становится немного не по себе. Если Гриша и подсказал, то вряд ли сделал это добровольно.

— Лёша его перекупил, да?

— Ага. Но ничего. Будет мне уроком на будущее.

— Он сказал, что ты из-за меня потерял бдительность, поэтому так близко и подобрался к твоим людям.

— Манюнь, давай только без этого, лады? Хер этот в любом случае нашел бы способ как ко мне подобраться, с тобой или без тебя. Я неладное почуял, когда машина, которая должна была тебя забрать, подъехала к гостинице. Сложил в голове два и два, всё свелось к Грише. Пришлось его поискать. Но это проще, чем пытаться вслепую найти его нового хозяина.

Серёжа опускает голову и несколько раз нервно ударяет каблуком туфли по полу. Затем бросает хмурый взгляд в мою сторону.

— Боялся, что не успею, — вдруг признается севшим голосом.

Несмотря на то, что мысли в моей голове сейчас больше напоминают слипшуюся кашу трехдневной давности, я почти сразу вспоминаю о сестре Серёжи. Вернее, о том ужасе, который пришлось пережить ему и его семье.

— Думал, крышу нахуй сорвет, если всё повторится.

— Я оказалась везучей, как видишь, — пытаюсь неловко подбодрить.

— Пиздец какой везучей, манюнь. Как ты… Как ты выкрутилась и выиграла для нас столько времени?

Сейчас настал удобный момент, чтобы я воспользовалась своим разбитым состоянием и отложила этот разговор до лучших времен. Но я этого не делаю. Хватит с меня недосказанности. И так весь последний год только ею и кормила сначала маму, теперь Серёжу.

— Просто сказала Лёше, что я его дочь.

Не жду, когда он осознает всю суть моего ответа. Собираюсь с силами, заставляю свою голову и язык работать на максимуме своих сегодняшних возможностей. Выкладываю всё как есть. Стараюсь ничего не упустить, но это сложно. Мысли то слипаются, то просачиваются сквозь пальцы, как песок. Сложно их структурировать. Чувствую себя беспомощной.

— А еще Лёша прозрачно намекнул, что многие захотят меня убить, когда узнают, кто его дочь, — признаюсь напоследок и откашливаюсь, отчего в голове всё будто начинает дребезжать.