И она наконец уходит, не скрывая слез.

Иисусе!

– Спасибо, – с облегчением произношу я, и лицо Мэдди озаряется.

– У тебя довольно тонкие стены. Слушая ваш разговор, я немного боялась, что ты можешь даже ее убить. А когда я услышала, что она предлагает тебе, мне захотелось сделать это самой. К тому же, если твоя задница окажется в тюрьме, ты не сможешь меня трахать.

Ух ты, оказывается, у моего солнышка есть и темная сторона.

– Ты само совершенство. Ты же это знаешь?

– Возможно, для тебя я идеальна, да, – говорит она, слегка прикусив губу и глядя на меня из-под полуопущенных ресниц.

– Да, идеальна.

Эта женщина способна вызывать во мне самые разнообразные эмоции. Однако больше всего мне нравится ее умение видеть меня насквозь и принимать таким, какой я есть. Я никогда не делился с Амелией своими переживаниями, потому что всегда старался казаться спокойным и уравновешенным. На протяжении всех наших отношений я прятался за маской и притворялся, что мне достаточно обычной жизни. Амелия никогда не знала о моих убийствах на службе и не понимала, что это был единственный способ успокоить моего внутреннего монстра.

А Мэдди… Мэдди понимает меня. Она не требует, чтобы я менялся. Ей важно лишь, чтобы я был в безопасности и чтобы ее любили. И теперь я знаю, с кем хочу провести остаток своих дней.

– Я люблю тебя, – говорю я, проводя пальцем по золотому кулону в виде солнышка, который купил для нее в Лондоне.

– И я люблю тебя, Грейсон. Мне очень понравилось, как ты назвал меня своей девушкой. Пожалуйста, повтори это еще раз.

Какой бы мрачной ни была моя жизнь, ее свет будет необходим мне каждый день.

– Однажды ты станешь для меня чем-то большим, чем просто девушкой.

Легкая улыбка, играющая в уголках ее губ, убеждает меня в том, что я прав: она станет моей женой.

Постепенно все вернулось в привычное русло.

После того как в прошлом месяце мы вернулись из Лондона, а потом Грейсон выставил свою бывшую жену-стерву за дверь, мы стали неразлучны. Мы оставались друг у друга на ночь, часто встречались за ланчем, вместе готовили еду и проводили много времени на диване, наслаждаясь объятиями и просмотром фильмов. Омрачало нашу жизнь лишь то, что каждую ночь он осторожно выбирался из постели, чтобы уйти на работу.

Вот и сегодня, перед тем как уйти, Грейсон касается губами моей щеки и говорит, что любит меня, а я притворяюсь спящей, но знаю, что не смогу сомкнуть глаз, пока он не окажется в безопасности и не вернется домой. В последние пару ночей Грейсон возвращался только под утро, сразу принимал душ и ложился в постель. Но сегодняшняя ночь кажется мне хуже любой другой. Сколько бы я ни ворочалась, мой разум не желает отключаться и засыпать, представляя себе самые мрачные картины.

Понимая, что сон уже не придет, я раздраженно сбрасываю с себя одеяло, направляюсь в гостиную и беру первую попавшуюся книгу из стопки, лежащей рядом с диваном. Увидев в руках непристойный роман, который одолжила мне Сиенна, я устраиваюсь поудобнее, достаю закладку и открываю книгу. Но тут раздается звонок лифта, и, отложив роман в сторону, я иду на звук.

У меня перехватывает дыхание, когда Грейсон, спотыкаясь, выходит из кабины, и мой взгляд сразу же падает на багровый след на его шее.

– Боже мой, Грейсон! – Я обнимаю его за плечи и помогаю дойти до дивана.

– Блять, – шипит он.

– Чем я могу помочь? – спрашиваю я, стараясь не касаться раны, но, когда мы встречаемся взглядами, черты лица Грейсона смягчаются.

– Детка, не могла бы ты достать из-под раковины аптечку?

Забежав в ванную комнату, я открываю дверцу шкафчика и достаю красную аптечку.

– И какую-нибудь тряпку! – с шипением говорит он, с трудом переводя дыхание.

Я разворачиваюсь, хватаю с сушилки черное полотенце и снова бегу к нему.

– Хорошо, что дальше? – спрашиваю я, прикладывая полотенце к ране.

Он перебирает содержимое аптечки, раскладывая на диване различные предметы, а затем зубами вскрывает один из пакетов.

– Возьми эту салфетку, протри рану и скажи, насколько она глубокая.

Трясущимися пальцами я аккуратно протираю кожу, пока на шее не остается чистый горизонтальный порез длиной примерно два дюйма.

– Порез не такой уж и большой. Не понимаю, почему ты так скулил.

– О, я запомню, что в следующий раз, когда в меня будут тыкать ножом, не стоит быть неженкой.

В следующий раз.

К сожалению, в следующий раз все может быть еще хуже.

– Приклей их на порез, – говорит он, протягивая мне несколько забавно выглядящих хирургических стяжек. – А потом затяни, и я буду как новенький!

Прикусив щеку изнутри, я осторожно стягиваю края раны стяжками. Затем я беру медицинскую повязку и, придерживая ее, закрепляю пластырем, чтобы стяжки не смещались.

– Вот и все, мой раненый солдат, – говорю я, потирая руки.