У меня нет сил, чтобы спорить. Я ненавижу Всадников, это так, но сейчас я, кажется, гораздо сильнее ненавижу других людей. Мы всегда были настолько жестокими? Или такими нас сделали четверо Всадников, ступивших на землю?

Руки Войны отпускают мое тело.

– Спи, Мириам. И не беспокойся о других людях и об их мотивах. Ты еще восстановишь справедливость.

Странные слова.

Война уходит, а я проваливаюсь в беспокойный сон.

Проснувшись на следующий день, вижу рядом остывший завтрак и свои вещи, сложенные у постели. И никаких признаков присутствия Всадника. Наверняка уехал воевать, куда же еще… Сегодня он спокойней оставляет меня одну.

Ковыряюсь в тарелке с едой и думаю: а ведь я неплохо устроилась… За мной ухаживает один из Всадников Апокалипсиса и ничего не требует взамен.

Пока не требует.

В ушах звенит мое предупреждение Заре: многое может сойти тебе с рук, но лишь до поры до времени. Так устроен этот мир.

Но, конечно, больше всего отвлекает то, что я то и дело задумываюсь: а каково это, быть с таким мужчиной, как Война? С мужчиной, который является скорее силой природы, чем обычным человеком. И меня это не то чтобы пугает…

Закончив завтрак, начинаю разбирать вещи. Здесь ветки для изготовления стрел, мои туфли, рабочие инструменты, доставшийся мне в наследство кофейный сервиз и потрепанный бульварный романчик.

А еще я вижу стопку свежей одежды и записку: «Тебе приготовили ванну. Скорее всего, она уже остыла. И все же, наслаждайся».

Поднимаю глаза, и в дальнем углу шатра вижу большую металлическую ванну.

Странно, но у меня слезы подступают к глазам. В наши дни воду качают из скважин, ванна – это роскошь. Особенно теплая.

Я снова смотрю на записку и провожу пальцем по уверенным, размашистым буквам Войны. Как и он сам, его письмо наполнено властной уверенностью.

Отложив листок, подхватываю свежую одежду и направляюсь к ванне.

С тех пор, как я присоединилась к армии Войны, я узнала о себе кое-что новое: купание в ванне заставляет меня нервничать. Каждый приближающийся звук заставляет выскакивать из воды. И это обидно, потому что вода – пусть и не теплая, – все равно потрясающая. Боже, как я скучаю по водопроводу! Мне его отчаянно не хватает…

Что ж, теперь я могу подробно рассмотреть свои раны. Синяки стали меньше, ушибы ноют меньше, чем вчера. Разбитая губа зажила, а грудь уже не болит при каждом вздохе. Я все еще чувствую усталость и слабость, словно за последние дни меня разобрали и заново собрали – и это не так уж далеко от истины. Поэтому несмотря на шум шагов и разговоров на улице, которые постоянно заставляют напрягаться, я позволяю себе подольше полежать в воде. Я искренне мечтала немного отмокнуть в воде. Все же обтираться губкой – совсем не то, что принимать ванну.

Уже собираясь вылезать, слышу, что кто-то приближается к шатру. Задержав дыхание, жду, пока шаги пройдут мимо, но полог распахивается, входит Война.

Я замираю, лежа в чем мать родила.

Лицо и доспехи Всадника покрыты пятнами крови и тонким слоем пыли. Пыль оседает и на его волосах. У меня внутри все сжимается. Ловлю взгляд Войны, в котором полыхает огонь. Как же неловко! Очень, очень неловко. Я сползаю, глубже уходя под воду.

– Привет.

Привет? Мириам, ты серьезно?

И да, вопрос не в тему, но… видно ли ему мои соски? Меня это очень беспокоит.

– Жена, – его голос кажется грубее, чем обычно. – Ты нашла мою записку.

Ну да. Правда, поздновато, если учесть, что он уже вернулся. Сколько же я проспала? Другой вопрос: как долго отсутствовал Всадник?

– А ты разве не должен был уехать… – Не могу придумать, как вежливо сказать «убивать людей» – … в набег?

Мой взгляд падает на его доспехи. В последний раз, когда я видела его в броне, кожа была изрешечена пулями, выпущенными из пистолета Зары. Но сегодня, несмотря на кровь и грязь, доспехи выглядят гладкими и абсолютно целыми. Как это возможно?

Война делает шаг вперед, отвлекая меня от раздумий. Начинает разоблачаться, снимает гигантский меч.

– Мне стало… тревожно, что ты тут одна, – отвечает он.

Ему? Тревожно? Да это мне тут стоит волноваться.

Всадник снимает наручи, затем кожаные наплечники. Отстегивает нагрудник, роняет его на пол. Последней стягивает рубаху.

У меня перехватывает дыхание при виде его обнаженного тела. Под всей этой броней скрываются скользкие от пота мышцы. Алеют татуировки на груди. О, эта кожа! Такая же невероятная, как и его броня. Я же видела, как его тело пробивали пули и резали мечи, но на коже ни следа от этих ран. Война говорил, что может исцелять себя, но только сейчас я вижу, что это правда.

Всадник тяжело садится на стул, который скрипит под его весом. Откинувшись на спинку, Война складывает руки на груди.

– Тебя никто не беспокоил, пока меня не было?

Наши взгляды встречаются, в его глазах по-прежнему горит огонь.

– Нет.