Я привыкла, что он тоже в шатре – все же это его шатер, – но до сих пор я бóльшую часть времени провела тут без сознания. Я посматриваю на Войну, пока он точит меч, листает книги, которые выглядят в сто раз скучнее, чем доставшийся мне бульварный роман. Это так… по-домашнему. Будто мы с Войной действительно женаты. Черт, нужно валить отсюда. Немедленно. Серьезно, что мне делать? Я же не могу вечно здесь оставаться. Чем дольше я тут пробуду, тем сильнее мы оба привыкнем к такой жизни. Этого нельзя допустить. Война и так слишком привлекателен, а теперь я знаю, что он может быть обезоруживающе добр. Я не смогу долго сопротивляться.

Но сейчас это неважно. Все равно сегодня, пока все кости в моем теле ноют, а прикосновения причиняют боль, мне отсюда не уйти. Останусь, потерплю еще немного, а потом, когда буду готова, уйду.

А пока…

Я достаю набор инструментов, беру ветку и принимаюсь обстругивать ее. Надо же как-то скоротать время. Я молча занимаюсь делом, и в конце концов тревога проходит, остаюсь только я, обструганная ветка и звук инструментов, которыми я работаю. Я шлифую будущее древко стрелы куском наждачной бумаги, чтобы поверхность стала гладкой.

– Где ты этому научилась?

Поднимаю голову и встречаю пристальный взгляд Войны – он, наверное, уже давно наблюдает за мной. Я так увлеклась, что ничего вокруг не замечала.

– Долгая история, – отвечаю.

– Времени у нас достаточно.

Черт бы побрал этот его глубокий голос. Каждый раз, когда его слышу, не могу не думать о его губах. Лучше, наверное, рассказать… Все, что угодно, лишь бы отвлечь мысли от того пути, куда они так и норовят свернуть. Я откладываю стрелу. Пол вокруг усыпан стружками.

– Моя мать была профессором, преподавала историю в Еврейском университете, – начинаю я. – Она вела курс, посвященный древнему оружию. У нее было много книг об оружии и о том, как его делать. Я увлеклась этим задолго до того, как мы с матерью и сестрой пытались сбежать из охваченного войной Израиля. Мое наивное маленькое сердце хотело выжить. Я решила, что, если научусь делать оружие, смогу охотиться, как современная амазонка. Детская мечта переросла в искреннее увлечение. Потребовалось немало времени, чтобы понять то, что написано в книгах, и еще больше, пока у меня начало что-то получаться. Однако я справилась. Я сделала один лук, второй… Потеряв мать и сестру, я вернулась в Иерусалим, одна, без средств к существованию, и с головой ушла в работу. Сначала я делала деревянные кинжалы… Это был путь проб и ошибок. Дерево может сгнить, оказаться слишком мягким или хрупким. Но я научилась правильно обращаться с древесиной. Затем я перешла к изготовлению другого оружия. Я делала луки и стрелы, испытывала мягкие и твердые породы дерева. Научилась обжигать готовые изделия. А потом обнаружила, что могу использовать битое стекло для наконечников, и тонкий пластик для оперения стрел. Вокруг, в заброшенных домах и на свалках было полно этого добра, а также веревок, клея и прочего. В книгах была вся необходимая информация, и я научилась мыслить творчески.

– Значит, ты самоучка, – говорит Война. Кажется, он впечатлен, а мне становится неловко от того, как меня радует его внимание.

Я киваю.

– А твои боевые навыки? Тоже сама научилась?

Я качаю головой:

– Пару приемов мне показали воины постарше. Такие, как моя мама. Раньше большинство израильтян должны были не меньше двух лет отслужить в армии. Но когда я достигла совершеннолетия, режим в стране сменился – при новом перестали верить, что от женщины на войне есть толк. Поэтому пришлось обходиться тем, чему научила мать, и знаниями, которыми делилось старшее поколение израильтян.

– Это они научили тебя стрелять из лука? – недоверчиво спрашивает Война.

– М-м… нет. Этому я тоже научилась сама.

До Пришествия Всадников огнестрельное оружие перестало работать, и все снова вспомнили о луках, мечах, кинжалах, булавах и топорах.

– Зачем тебе это знать? – смущенно спрашиваю я.

– Ты любопытное создание. – Он улыбается. – Любопытное и опасное.

На третий день мне становится еще лучше. После еще одной ночи, полной прикосновений теплых рук Войны, я чувствую себя почти хорошо. Боль иногда еще дает о себе знать. Если повернуться определенным образом, сломанные ребра заноют, но, если двигаться осторожно, может даже показаться, что я совсем здорова.

Я просыпаюсь и вижу, что Войны в шатре нет – наверняка, снова уехал сеять смерть и ужас. Встаю и начинаю бродить по шатру в поисках чего-нибудь подозрительного. Ищу под подушками, листаю книги, сложенные стопкой на приставном столике. Заглядываю в масляные лампы, сую нос в сундуки Всадника, разочаровываясь каждый раз, когда вижу в них оружие, оружие и снова оружие.

Честно говоря, личная жизнь Войны не такая интересная, как мне казалось. Я надеялась узнать, что он втайне носит женскую одежду или коллекционирует матрешек, или еще какую-нибудь странную хрень в том же роде. Но я нахожу старые карты с перечеркнутыми городами…

Открываю последний нетронутый сундук и выдыхаю, поняв, что внутри. На самом дне лежат кроваво-красные доспехи Всадника. Меча нет. Вытаскиваю наручи, кручу в руках, рассматриваю. Кожа снова в идеальном состоянии, хотя могу поклясться – вчера на ней были пятна крови. Очевидно, в конце дня Бог отпускает своему слуге все грехи. Но почему Война не надел доспехи?

Ответ приходит секундой позже.

– Легкие, правда?