Я вздрагиваю, услышав голос Всадника, резко оглядываюсь. Война стоит у входа в шатер и смотрит на меня с непроницаемым выражением лица. Господи, как жалко и виновато я выгляжу, сидя на корточках перед его сундуком!

– Неожиданно легкие для брони, – продолжает Война, направляясь ко мне. – Мои братья предпочитают металлические доспехи, но на поле боя они слишком тяжелые и громоздкие.

Я кладу наручи в сундук, закрываю крышку. Поворачиваюсь к Войне. На Всаднике черная рубашка, из-за плеча выглядывает рукоять меча.

– А как насчет меча? – спрашиваю, кивая на его оружие. – Разве он не… громоздкий?

– Да. Но я его люблю.

Шелестит ткань, в шатер входит солдат – у него в руках поднос с едой и кофе. Он ставит его на стол и уходит. Как только мы снова остаемся одни, Война подходит к столу и выдвигает для меня стул.

– Кто научил тебя предлагать женщине место? – интересуюсь я и сажусь, не отрывая взгляда от еды.

Война, не отпуская спинку моего стула, склоняется и шепчет мне на ухо:

– Те же, кто научил тебя копаться в чужих вещах.

Он выпрямляется, и в этот момент я замечаю знакомую рукоять в ножнах, пристегнутых к наплечным ремням.

– Мой кинжал! – восклицаю, когда в голове вспыхивают искры узнавания. Им я сражалась в Иерусалиме. – Ты сохранил его.

Я была уверена, что кинжал давно пропал. Увидев его, я чувствую что-то странное. Не раздумывая, тянусь к нему, но Война перехватывает мою руку. Бросаю на него недоверчивый взгляд.

– Он мой! – восклицаю я.

– Считай, что это обмен. Тебе достается мой кинжал, мне – твой.

– Это нечестно! – возражаю я и встаю. – Ты просто забрал мой кинжал себе, а мне подсунул свой. Я хочу его обратно.

Мой кинжал не такой острый, как у Всадника, и баланс у него нарушен. Но я хочу вернуть этот клинок.

– Нет, – и по его тону понятно, что это его последнее слово.

Ну и ну! Сердито смотрю на него.

– Зачем тебе мой кинжал? – возмущаюсь я.

В одном этом шатре несколько десятков разных мечей. В лагере их тысячи, и с каждым городом, на который армия совершает набег, оружия становится все больше. Разве может мой скромный клинок соперничать с этим арсеналом.

– Я… люблю его.

Точно так же, как он любит свой меч.

– Садись. – Война снова указывает на стул.

Я покорно сажусь, смотрю на еду и чашку крепкого дымящегося кофе.

Война вместо того, чтобы тоже сесть, опускается на колени, прижимает ладони к моим ранам. Я уже привыкла к этому ежедневному ритуалу. Но это все еще поразительно интимное действо: находиться так близко, чувствовать, как его руки прижимаются к моему телу, ощущать прикосновение кожи к коже… Но теперь я знаю, чего ожидать, и даже предвкушаю это. У меня точно не все в порядке с головой.

– Ты исцеляешь меня только потому, что хочешь трахнуть?

Ой. Неужели эти слова действительно слетели с моих губ?

Да что с тобой не так, Мириам?

Всадник резко поднимает голову. Несколько секунд просто смотрит на меня, затем его взгляд останавливается на губах.

– Я исцелил тебя по личным причинам. Секс к этому отношения не имеет.

Война завершает сеанс исцеления и садится на соседний стул.

Теперь придется иметь дело с двенадцатью тоннами сексуального напряжения, которое я сама же и вызвала. Чтобы отвлечься, заставляю себя произнести слова, которые рано или поздно придется сказать:

– Я возвращаюсь.

Взгляд Войны небрежно скользит по мне, но в его вопросе я чувствую скрытое напряжение:

– Куда возвращаешься? – Уголки его губ слегка приподнимаются, словно его смешит слово «возвращаешься».

– В свою палатку.

Война садится. Выражение его лица становится ужасным, воистину пугающим. При виде него людей пробирает дрожь, даже если Всадник не тронул их и пальцем.

– Зачем? – скорее требует, чем спрашивает он.

– Мы не любовники.

От глубокого взгляда, которым он меня награждает, сердце будто опаляет жаром.

«Это можно изменить», – обещают его глаза.

– Не говоря уже о том, что ты пришел, чтобы уничтожить наш мир, – продолжаю я. – Очень мило с твоей стороны было исцелить меня…

– Мило, – повторяет он, словно не слышал более противного слова.

– …но теперь мне лучше, и я хочу обратно в свою палатку.

Неужели мне действительно когда-то казалось, что в глазах Всадника плещется печаль? Нет, в них только жестокость. Пожирающая душу, отвратительная жестокость. Война наклоняется вперед, и мне хочется отшатнуться.

– А что, если я скажу «нет»? – говорит он тихо. – Если скажу, что тебе нельзя уходить?

Я поднимаю брови:

– Попытаешься меня остановить, хотя так упорно старался предоставить мне немного личного пространства?

– Не заблуждайся, Мириам, – произносит Всадник обманчиво мягким голосом. – Я могу сделать все, что захочу. Я забрал тебя из прошлого дома, могу лишить и этого.

– Не разрушай все, что удалось построить, – тихо прошу его.