Я поднимаю ногу и бью сапогом ему по колену.

Он отскакивает в сторону и хватается за край доспехов. Я слышу, как рвутся застежки: он срывает с себя нагрудник.

– На твоем месте я бы не стал его снимать, – говорю я. – Так будет гораздо больнее.

Я смутно помню, как впервые почувствовал боль. Это ни с чем не сравнить. Ее почти невозможно вытерпеть, и это наверняка шок для только что сошедшего на землю всадника.

Однако Смерть отбрасывает нагрудник.

– Хочешь сразиться со мной, брат? – говорит он. – Отлично.

Он ждет, и я снова бросаюсь на него со сжатыми кулаками. Наношу еще один удар – вне себя от гнева и горя.

Но мой удар не достигает цели.

Смерть перехватывает мой сжатый кулак. Его темные глаза встречаются с моими, и его хватка делается крепче. Внезапно он выкручивает мне руку, пока не…

Крак!

У меня вырывается стон от острой, резкой боли в сломанной кости. Танатос выпускает мой кулак, и я стискиваю зубы. Дыхание со свистом вырывается сквозь них, а рука бессильно повисает вдоль тела.

Если он думал, что какая-то сломанная кость меня остановит, то он ошибся.

Я поднимаю ногу и бью его сапогом прямо в грудь с такой силой, что его ноги отрываются от земли.

Смерть падает навзничь, сильно ударившись, подминая под себя крылья. Рядом ржет его конь, шарахаясь подальше от нас.

Я вмиг оказываюсь сверху, моя здоровая рука тянется к горлу брата. Его дыхание становится прерывистым, и я вижу, как он кривится от боли.

Я крепче сдавливаю его шею, он хватает меня за руку и пытается ее разжать. Из горла у него вырывается сдавленный стон.

Я мстительно улыбаюсь. Теперь он знает, что такое бессилие.

Повинуясь моему приказу, земля раскалывается и разверзается под братом. Намокшие в грязи крылья тянут его вниз, вниз, вниз…

Я похороню его заживо. Тогда он поймет, что такое сокрушительное, удушающее горе.

Когда он уже будет уверен, что погиб, я предложу ему свои условия сделки: чтобы Ана осталась жива, и мне не пришлось разрушать мир в качестве платы за это.

Смерть хватает меня за здоровую руку и крепко сжимает.

В следующее мгновение я чувствую себя… странно. Слабость, зуд по всему телу. Я слегка задыхаюсь от этого ощущения и только тут понимаю: он высасывает из меня жизнь.

Это та же сверхспособность, что и у меня, только у него она гораздо, гораздо сильнее.

Я снова задыхаюсь, моя рука на его шее слабеет. Мне и дышать-то тяжело, но я пытаюсь заставить свое тело вернуться к жизни.

Смерть уже без труда сбрасывает меня с себя. Теперь его очередь нависать надо мной. Он ставит сапог мне на грудь и прижимает меня к земле.

– Все еще хочешь драться со мной? – спрашивает он, широко расправляя за спиной черные крылья.

В ответ я бью ногой, но Танатос легко уклоняется от удара.

Он смеется и склоняется надо мной. Тянет меня за рубашку. Мои ноги лишь на мгновение касаются земли, прежде чем я слышу громкое хлопанье крыльев Смерти.

Он поднимает нас обоих в небо, все выше и выше.

Я все еще тяжело дышу, и, хотя гнев во мне кипит, жизнь продолжает утекать из меня.

Чем больше я слабею, тем сильнее давит горе. Я остро, до боли чувствую себя человеком.

Мы поднимаемся над верхушками деревьев. Танатос уносит нас высоко в небо. Оно все пылает от молний и гудит от ветра. Град бьет по коже, волосы липнут к лицу.

Мы оба покрыты грязью, оба слегка потрепаны.

– Брат, – говорит Танатос с серьезным лицом.

Я встречаюсь с его бездонными глазами.

– Ты начал эту борьбу, – говорит он, – но ты же знаешь, заканчиваю всегда я. Прости.

С этими словами Смерть выпускает меня из рук.

На мгновение я становлюсь невесомым – даже почти забываю, что у меня есть тело. Я снова ветер, дождь и земля.

Но затем мучительная боль в раненой руке напоминает мне: я жив, а Ана – нет.

Одной мысли достаточно, чтобы растение поднялось из земли. Оно тонкое, хилое – во мне ведь осталось так мало сил для взращивания жизни, но мне все же удается заставить его дорасти до нужной высоты.

Оно тянется ко мне и ласково подхватывает меня на лету. Тонкие ветки опускаются, и мои ноги касаются земли.

Я отряхиваюсь, когда Смерть врезается в меня, сбивая с ног. Охаю: меня пронзает боль в сломанной руке, такая острая, что в глазах темнеет.

Моргаю, прогоняя тьму, и снова брат нависает надо мной. Он смотрит на меня сверху вниз, с таким же терпеливым и спокойным видом, как всегда, черт бы его побрал, и в глазах у него жалость.

Жалость меня добивает.

Гнев уже перегорел. Остался просто слабый, сломленный человек, сердце которого разрывается от горя.

Я чуть поворачиваю голову и краем глаза вижу Ану. Может быть, это игра света, но она уже и правда похожа на труп.

Пронзительный крик вырывается у меня из горла.

Все болит. Чертовски болит.

– Брат, пожалуйста, – говорю я.