Смерть огромного роста и мускулистый, как Голод – по правде говоря, даже покрупнее, – и наделен такой же жгучей красотой, какой-то нечеловеческой, слишком уж ласкающей глаз. Кожа у него бледная, скулы острые, подбородок твердый. Его глубокие глаза кажутся старыми – такими старыми, что я не могу в них долго смотреть, а губы печально изогнуты. Волосы такие темные, что, кажется, при определенном освещении отливают синим. Правда, теперь они намокли от дождя и липнут к лицу.

Если Голод своенравен и коварен, то Смерть кажется торжественно суровым… и древним… Он красив особой, таинственной красотой.

Я снова перевожу взгляд на Голода и какое-то время просто смотрю на них обоих. Они – два левиафана, а я ничто.

Но это неправда.

Смерть передает поводья Голоду.

– Садись на коня, брат.

Жнец какое-то время смотрит на протянутые поводья, прежде чем взять их. Я физически чувствую, как тяжесть его миссии давит ему на плечи.

Меня охватывает тоскливое отчаяние. Все из-за того, что моя жизнь значит для Голода больше, чем чья бы то ни было. Если бы не это, Жнец, может, и не согласился бы на условия Смерти…

Мой взгляд останавливается на кинжале, висящем в ножнах на боку у Голода.

Пару секунд я подумываю о самопожертвовании для блага человечества – например, о том, чтобы упасть на лезвие Голода, но… я не из тех.

Я из тех, кто дерется в барах, я наглая, скандальная сучка, и я не собираюсь молча мириться с этим.

Я хватаю кинжал Голода за рукоять и вытягиваю клинок из ножен. С оружием в руке поворачиваюсь к другому всаднику, стоящему рядом со мной. И делаю со Смертью то, чего никогда не смогла бы сделать снова с Голодом.

Втыкаю нож в этого ублюдка.

Танатос смотрит на меня несколько секунд со странным, удивленным выражением лица. Я все еще сжимаю в руке клинок Голода, хоть он и торчит в животе у всадника.

– Ана!

Я будто не слышу встревоженного окрика Голода: все мое внимание обращено на другого всадника, стоящего передо мной.

Руки Смерти хватаются за живот, как только я вытаскиваю клинок.

Он резко втягивает воздух сквозь зубы и смотрит на рану. Правда, смотреть особенно не на что, кроме расползающегося влажного пятна на черной рубашке.

– Ана! – снова говорит Голод, только на этот раз хватает меня за руку и утаскивает прочь. – Что ты наделала?

Мой взгляд все еще прикован к Смерти.

Я должна бы чувствовать некоторое раскаяние, но, как ни странно, не чувствую. Правда, щеки у меня мокрые – не то от дождя, не то от слез. Не знаю. Не знаю. Это был такой странный, ужасный день.

– Если он считает, что мы все должны умереть, то по справедливости он должен узнать, каково это, – говорю я, глядя на последнего всадника неподвижно, словно в трансе.

Смерть издает какой-то сдавленный звук, его руки ощупывают рану, и я улыбаюсь.

Да, черт возьми, улыбаюсь.

Понадобилось пережить апокалипсис, массовые убийства и несколько раз оказаться на волосок от смерти – и вот теперь, кажется, у меня наконец поехала крыша.

Кинжалом Голода я указываю на рану. По пальцам Танатоса струится кровь.

– Это за моих родителей. И за всех остальных, сукин ты сын.

Голод здоровой рукой оттаскивает меня, и я чувствую, что он весь дрожит. Он выхватывает у меня из руки кинжал, вытирает его о брюки и снова прячет в ножны.

За спиной у Жнеца Танатос стоит, пошатываясь, а затем падает на колени. Он стонет от боли, и даже отсюда я вижу, как у него трясутся руки и ноги – тоже наверняка от боли.

– Ты никогда не был по эту сторону смерти, правда? – кричу я ему, пока Жнец затаскивает меня на коня. Я до сих пор с ужасающей ясностью помню, как лезвия раз за разом вонзались в мое тело. – Дерьмово, да?

– Ана, прекрати, – говорит Голод.

Танатос устремляет на меня пристальный взгляд. Я ожидаю гнева, но вижу в его древних глазах только муку. Смерть вытягивает руку ладонью ко мне.

– Брат, – резко говорит Голод, – убери руку. У нас уговор.

– О том, чтобы… втыкать в меня нож… уговора не было, – хрипит Смерть.

Рука Жнеца ложится на мое бедро.

Он смотрит на брата.

– Как ты сказал, справедливости тут нет места. Добро пожаловать в страну живых.

Голод цокает языком, и, как только он разворачивает коня, мы вдвоем пускаемся в путь.

– Моя маленькая бунтарка, – говорит Голод, как только мы выезжаем за пределы слышимости. И эта невозможная любовь всей моей жизни смеется. – Напомни мне никогда не перечить тебе.

Теперь, когда адреналин схлынул, меня начинает трясти, и Жнец крепче прижимает меня к себе.

– Мы что, правда бросим его там? – спрашиваю я, оглядываясь через плечо.

Я чувствую первые укоры совести. Или, может быть, это страх.

Жнец смотрит на меня так, будто я самый непостижимый человек, с которым он когда-либо встречался.