Единственное, что я поняла, так это то, что в этом мире никто не упустит случая пнуть упавшего.

Меньше чем через год Мартим женился на порядочной женщине. Как раз тогда, когда я уже думала, что мое разбитое сердце зажило, оно разбилось снова.

Вскоре после свадьбы Мартим пытался навестить меня в борделе, но ни за какие деньги мира я не позволила бы ему снова прикоснуться ко мне, а ни с кем другим в «Раскрашенном ангеле» он спать, похоже, не хотел. Вот и все.

Боль при воспоминании о Мартиме – всего лишь тень моего прежнего «я». Увы, сейчас я чувствую новую эмоцию – панический страх.

Я не хочу влюбляться снова. Да еще в Жнеца.

– Я все равно узнаю.

Дыхание Голода щекочет мне ухо.

Черт побери все на свете.

– Да перестань ты, – говорю я. – Тут нечего узнавать.

– Лгунья.

Бесит, что он прав, и бесит его проницательность. По всей вероятности, к вечеру всадник успеет не только проникнуть мою в тайну, но и разбить мое бедное сердечко на мелкие кусочки.

Такая уж я везучая.

Солнце уже садится, когда Голод останавливает коня у явно заброшенного дома.

Я смотрю на полуразрушенное строение.

– А я-то думала, ты никогда больше не захочешь в таких домах ночевать.

– Предпочитаешь спать на улице? – спрашивает Голод, потирая пальцами мокрую ткань моего платья. Дождь шел весь день.

– Ты всегда можешь изменить погоду.

Он насмешливо хмыкает.

– Ну конечно, с тебя станется просить меня изменить погоду просто для твоего удобства.

– Боже мой, Голод, что ты как истеричка.

– Я не…

– Я же тебя не заставляю что-то делать. Просто напоминаю, как ты психовал, когда мы в последний раз остановились в заброшенном доме, – говорю я.

– Ты тоже не хуже психовала, когда мы остановились в не заброшенном.

Я фыркаю.

– Еще бы, ты же тогда женщину чуть не убил.

– Ну вот потому я и привел тебя в заброшенный дом, – медленно и отчетливо говорит он, указывая на строение перед нами.

Хм…

– Ладно, – говорю я неохотно. – Я тебя поняла.

Он подводит коня почти к самой двери и только тут останавливает его и спрыгивает. Через мгновение я тоже спешиваюсь и иду за ним внутрь.

В отличие от последнего заброшенного дома, в котором мы ночевали, этот еще в неплохом состоянии – условно говоря. За домом есть даже колодец с ручным насосом. Видны и признаки того, что здесь останавливались другие путешественники. Горелые спички, окурки, истрепанная книга, несколько пустых бутылок и оставленная кем-то глиняная масляная лампа.

Голод оборачивается, его взгляд встречается с моим, а мгновение спустя опускается ниже. Запоздало я понимаю, что мое розовое платье насквозь промокло и идеально обтягивает грудь. На которую Жнец и пялится.

И мне немедленно кажется, что прошлая ночь никогда не заканчивалась. Я вижу в глазах Голода ненасытное желание, такое же, как у меня.

Очевидно, это требует от него гигантских усилий, но в конце концов он отводит взгляд, снова пристально смотрит мне в глаза и вздыхает.

«Это будет сложнее, чем я думал», – словно говорит его выражение лица. Или, может быть, это мои собственные мысли.

Всадник, обойдя меня, выходит за дверь.

– Может, просто завести коня в дом? – кричу я ему вслед. Вряд ли кого-то будет волновать, если даже конь и разнесет тут все.

Жнец возвращается с несколькими свертками и с косой. Бросает оружие на пол, стукнув металлом по дереву.

– Заставить его торчать тут, в тесноте и плесени? Я жесток, но не настолько.

Я смотрю на него с любопытством.

– Ты такой странный.

Все его убеждения, взгляды, суждения – все это так непохоже на то, с чем мне до сих пор приходилось сталкиваться.

– Нет, цветочек мой, это ты странная. Распутная, острая на язычок и исключительно странная.

Он кладет свертки на обшарпанный деревянный стол, вздувшийся и покоробившийся. Я слышу, как в одном из них что-то звякает – должно быть, весы Голода. Однако он разворачивает другой сверток. Достает одеяло и остатки вчерашней еды.

Я смотрю на все это с нарастающей опаской.

– Ты собрал вещи, – говорю я. – Для меня.

Он думает обо мне и о моих нуждах, даже когда меня нет рядом, – о нуждах, которых для него не существует. В груди у меня что-то сжимается почти до боли. Но вскоре это ощущение сменяется страхом.

– У тебя такой вид, как будто ты сейчас бросишься бежать, – говорит всадник небрежным тоном, засовывая одеяло под мышку.

– Я просто… это очень мило с твоей стороны. Вот и все, – глупо бормочу я, запинаясь.

Голод поднимает бровь.

– Не знал, что ты так же ценишь доброту, как я. Это удивительно приятно.

Он проходит по коридору и заглядывает в одну из дальних комнат.

– Здесь есть матрас, на котором можно спать, но, если честно, на нем больше всяких форм жизни, чем во всем остальном доме.

Это выводит меня из задумчивости.