И это проблема, потому что теперь между мной и Голодом все должно вернуться в прежнее русло. Такой был уговор.

А значит, нужно перестать думать о нем так, как будто между нами что-то изменилось.

Когда уже можно надеяться, что рвотные позывы прекратились, я подхожу к комоду и достаю из верхнего ящика еще одно прозрачное платье, на этот раз ярко-красное.

Рядом с моей кроватью стоит наполовину полный кувшин с водой и лежит кусок черствого хлеба. Горло у меня сжимается.

Неужели это Голод для меня оставил?

Внизу живота разливается тепло…

Прекрати, Ана. Он просто властный гад, с которым тебе приходится быть дружелюбной.

Секс по дружбе.

Вот и все.

Я съедаю хлеб и выпиваю почти всю воду, а потом, чувствуя, как бурчит в животе, заползаю обратно в кровать Голода.

Но когда я закрываю глаза, перед ними встает только одно: воспоминания о том, что мы делали в этой постели остаток ночи. Не совсем полноценный секс, но близко к тому.

По крайней мере, я не думаю, что дело дошло до… Под конец все вспоминается немного размыто.

Тем более что воспоминания об искусных руках Голода и его жестоких губах, касающихся моей кожи, пробуждают во мне желание. Завтра все будет как раньше? – спросила я тогда…

К черту все это. Эти воспоминания никогда не сотрутся из моей памяти. А пока они не сотрутся, как раньше между нами ничего не будет.

______

Наконец Голод приходит за мной.

Я слышу его шаги в коридоре, и с каждым шагом сердце у меня колотится все чаще. Шаги замирают возле комнаты, а затем открывается дверь.

Лежу, свернувшись калачиком, спиной к двери, но все равно чувствую на себе взгляд всадника. От него покалывает кожу.

Потом снова слышатся шаги. Пульс учащенно стучит в ушах, и мне делается тошно от беспокойства и сильнейшего волнения.

Ох, и правда ведь тошно, физически. Только этого не хватало.

Пьянство определенно переоценено.

Голод останавливается в метре от кровати.

– Что не так?

От его глубокого голоса у меня мурашки бегут по коже.

Боже, он невероятный.

И у него, похоже, нет никаких трудностей с тем, чтобы вернуться к прежнему.

Я зарываюсь лицом в подушку.

Он хоть знает, что такое похмелье? Если нет, то я не уверена, что у меня хватит сил объяснять.

А еще я ненавижу то, что от его голоса у меня горят щеки и ломит в висках.

– Все, – бормочу я, натягивая повыше одеяло. – Я хочу забыть все, что было в последние двадцать четыре часа.

– Для этого опять понадобится алкоголь.

Я издаю стон.

– Больше никогда в жизни, – хриплю я. При одном только воспоминании о спиртном у меня начинаются рвотные позывы.

Голод стоит не двигаясь.

– Что, раскаяние настигло?

– Настигло, – бормочу я.

– И?

Я поворачиваюсь лицом к Жнецу.

– Что «и»?

Голод смотрит на меня странно, не знаю почему: из-за моих слов или из-за того, что мне явно плохо. Он садится на корточки возле кровати и кладет руку мне на лоб. У меня тут же всплывают воспоминания о прошлой ночи.

Сплетенные руки и ноги, его поцелуи на моей груди и между бедер…

Приходится сделать успокаивающий вдох, чтобы прогнать эти воспоминания.

– У нас… был секс?

Он хмурится.

– А ты не помнишь?

– Я помню почти всю ночь…

Достаточно, чтобы понимать, что мы оба позволили ситуации выйти из-под контроля.

Жнец морщится, но не уходит. Взгляд его скользит по моему лицу, и этот взгляд – сплошное желание. В ответ на это желудок у меня сводит в каком-то животном спазме.

Голод проводит костяшками пальцев по моей щеке, и в этом жесте чувствуется что-то щемяще доброе.

– Что? – спрашиваю я наконец.

Голод качает головой и подходит к пустому кувшину с водой.

– Хочешь еще? Я знаю, что люди потребляют это вещество в абсурдных количествах…

У меня что-то трепещет в животе.

– Что ты делаешь?

Голос у меня хрипловатый.

Его зеленые глаза обращаются на меня. Сейчас они не такие апатичные, как можно было бы ожидать.

– Это что, вопрос с подвохом?

Вот не надо мне, чтобы Жнец с меня пылинки сдувал. Это творит странные вещи с моим разумом и сердцем.

– Вчера у нас был уговор…

Голод ставит кувшин на место.

– Хорошо, – говорит он с невозмутимым видом. Поворачивает голову к вазе, в которую меня вырвало, и морщит нос. – Позаботься о себе сама. Бери что тебе нужно, и встретимся у входа в поместье через час.

______

Пока я привожу себя в порядок, Голод держит дистанцию, и с одной стороны, я ему за это ужасно благодарна, а с другой… сама не знаю. Без него я ощущаю какую-то пустоту, о существовании которой даже не подозревала, и это вызывает беспокойство. А беспокойство, в свою очередь, вызывает злость на себя.

– Глупая девчонка, – бормочу я. Глупо переживать из-за него и глупо было его отталкивать.