Голод затихает, его тревожные зеленые глаза неотступно следят за мной.

Наверное, мне не следовало ничего говорить. Я же все-таки не хочу, чтобы он думал, будто делает доброе дело, когда истребляет нас всех.

Я потираю виски, чувствуя необходимость объясниться.

– Когда я думаю обо всем, что сделали со мной и с другими такими, как я, когда думаю обо всех подлостях, какие мне приходилось видеть, – подлостях, совершенных без малейших угрызений совести, без малейших раздумий… мне иногда кажется, что с человеческой природой что-то фундаментально не так. Я не понимаю, как мы можем так ненавидеть друг друга.

Мне стыдно это говорить, но потом, сразу же после этих слов, приходит легкость – словно я сбросила с себя какое-то бремя.

– Почему ты мне не говорила? – спрашивает Голод.

– Что иногда ненавижу людей так же, как ты? А нужно было сказать? Это бы что-то изменило?

Его взгляд ясно говорит: да, изменило бы.

Долгая пауза. Наконец, Жнец говорит:

– Если так, то почему ты расстраиваешься, когда я убиваю?

У меня вырывается невеселый смех.

– Я же не все время ненавижу человечество. И даже те люди, которые делают что-то плохое, не всегда плохие.

Голод смотрит на меня недоверчиво.

– Как твоя тетя и та женщина, которая хотела отдать тебя мне.

– Элоа, – говорю я.

– Да похер, как ее зовут, – говорит Голод. – Нельзя дарить кого-то, как мешок муки или подсвечник. Ты же человек.

Понимает ли всадник, что он, по сути, сказал, что люди обладают неотъемлемой ценностью? Это что-то новенькое…

– И нельзя кого-то постоянно бить и при этом делать вид, что его любишь, – продолжает он.

– Этого ты не знаешь, – говорю я шепотом, потому что он затронул что-то настоящее и глубокое. – Не все на свете черно-белое.

– Ты серьезно? – недоверчиво переспрашивает он. – Мы говорим о людях, которые причиняли тебе боль, Ана. Как ты можешь их защищать?

Голод явно возмущен тем, как со мной обошлись.

– Они дали мне крышу над головой, когда никто другой не пустил бы меня к себе жить, – возражаю я.

– Я пустил бы, – говорит Голод.

– Я что, должна пожалеть, что не уехала в закат с человеком, который истребил весь мой город?

– Это были мерзавцы, которые издевались над ребенком… и надо мной.

Как только эти слова вылетают из его рта, зубы у него сжимаются и снова разжимаются.

Я открываю рот, чтобы снова возразить ему, но тут он встает и подхватывает меня на руки.

– Хватит об этом, – говорит он, неся меня к тому крылу поместья, где располагается его комната. – Я хочу еще раз попробовать твою киску, и, черт тебя побери, я на что угодно готов ради того, чтобы снова почувствовать твои прелестные губки на своем члене…

Готов на что угодно? Вот это интересно. Возможно, у меня все-таки будет шанс спасти человечество.

Минет, который остановит кровопролитие. Мне очень нравится, как это звучит.

Утром я просыпаюсь не в своей постели. Что не так уж странно, когда я через некоторое время вспоминаю, где я.

В спальне Голода. В доме Эйтора.

Я сажусь и понимаю, что губы у меня распухли, одежда неизвестно где, волосы всклокочены, а голова…

Черт меня побери, давно у меня так голова не болела.

Мгновение спустя подкатывает тошнота.

Есть шикарный унитаз в ванной, но это все равно что в другом городе – слишком далеко для меня. Зато возле кровати стоит декоративная ваза.

Придется обойтись ею.

Я едва успеваю доползти до нее голышом, как мой желудок извергает из себя все съеденное и выпитое за последние двенадцать часов.

Пока меня рвет, я вспоминаю прошлую ночь во всех ее шокирующих подробностях.

О да, это был шок.

Я обнимаю керамическую вазу, и меня снова тошнит, хотя на этот раз я не уверена из-за чего: то ли из-за выпитого вчера, то ли из-за воспоминаний о моих крайне неудачных решениях.

Я все еще чувствую прикосновения Голода к моей коже, его губы, прижимающиеся к моей киске.

Я позволила ему вылизать меня всю. Боже. Я позволила себя лизать всаднику апокалипсиса.

При этом воспоминании я чувствую, как краснею. Я, профессиональная секс-работница, краснею из-за какого-то несчастного куни!

Но – Боже, смилуйся надо мной, – мне это еще и понравилось. А потом был наш до боли реальный разговор. Голод увидел мои шрамы и разгневался из-за того, как со мной обошлись.

Я прерывисто вздыхаю. Кто-нибудь когда-нибудь гневался на то, как со мной обходились? В борделе у меня были подруги – особенно Изабель, которая знала о побоях и пару раз выругала мою тетку. Но даже ее негодование никогда не было таким глубоким и сильным, как у Голода. Вчера он смотрел на меня так, как будто я заслуживаю лучшего – как будто, если бы он мог, то вернулся бы в прошлое и избавил меня от боли… или наказал бы тех, кто ее причинил.

И меня это невольно… трогает. Очень трогает.