Яростный, жгучий гнев пронзил мое бьющееся, но мертвое сердце, сжал мои пальцы на рукояти клинка. Почему она заслуживает держать ребенка, а я – нет? Что я такого сделала, хоть когда-то, хоть кому-то, что мне отказано в счастье баюкать собственное дитя? И зачем мне отказывать себе, если все можно закончить одним ударом?

Я уже делала это раньше.

И могу сделать это снова.

Еще раз.

Всего один раз.

Ради моего малыша.

Ради этого мира.

Эйлам наклонил голову, нахмурив брови:

– Неужто у тебя нет сердца, убить…

– Я велела тебе заткнуться! – И ударила ножом – его. Клинок рассек богу ключицу и вонзился в шею. Ручейки крови потекли по голой груди, хотя он и зажал рану рукой, потрясенно уставившись на меня. – Возьми ребенка!

Я выкрикнула это куда-то в пространство, но Енош мигом оказался рядом со мной, наклонился и вырвал вопящего мальчика из рук Розы.

Возможно, она кинулась бы за Еношем, если бы не кожаные веревки, тут же обвившие ее руки и ноги, лишив женщину возможности бороться. Однако Роза, отчаянно визжа, все же ерзала на заднице; растрепанные рыжие пряди липли к залитым слезами щекам, почти скрывая лицо.

Я подалась к Эйламу, половчее перехватив нож.

– Я могу отнять у мальчика мать, но еще я могу позаботиться о том, чтобы множество других мальчиков не остались без отцов.

Или, по крайней мере, так я сказала самой себе, когда одной рукой приставила острие клинка к горлу Розы, а другую положила на торец рукояти.

Вот так.

Быстро.

Просто.

Взгляд мой перескочил на ее живот.

Горло.

Живот.

Снова горло.

В следующий раз, когда я опустила взгляд, из живота женщины, ближе к грудине, торчал костяной клинок, рукоять которого сжимала моя рука. Не знаю, не могу сказать, как нож оказался так низко. Может, дело в том, что он был слишком тяжелым. А может, и нет.

Я смотрела, как поворачивается мой кулак, вонзая лезвие глубже, пока влажный кашель, сорвавшийся с губ умирающей, не заставил меня вновь посмотреть на лицо Розы. Краснощекой Розы, с разинутым, как у вытащенной из воды рыбы, ртом, не способной сделать вдох из-за потока хлещущей из нутра крови.

– Я – Королева гнили и боли, прекрасная и добрая, ужасная и жестокая, – пробормотала я самой себе и умирающей женщине, потом уставилась на Эйлама, который все еще зажимал ладонью давно уже затянувшуюся рану. – А теперь отдай мне моего ребенка.

Я погиб.

Погиб навеки.

Вот она стоит – моя женщина, моя жена, моя королева, – и у левой ноги ее истекает кровью подлая смертная, а у правой сидит ошеломленный бог. Да, моя маленькая погубила меня, потому что никогда, никогда рядом со мной не будет ни одной женщины, кроме моей Ады.

И от этого мысль о ее воскрешении становится такой же пугающей, как и мысль о том, что она вновь станет смертной.

– Ее дыхание – на мое. – Наклонившись, она вновь приблизила клинок к Эйламу, а потом бросила нож, с клацаньем упавший на пол. – Или, клянусь, я стану не просто пылинкой в твоей памяти, но уроком того, на что способны странные существа, называемые женщинами, когда им нечего больше терять.

Я укачивал плачущего мальчика, точно так же, как это делают смертные, наслаждаясь монотонностью движений, но, наверное, все-таки что-то делал неправильно, потому как младенец продолжал надрываться.

– Если хочешь связать ее душу, нужно призвать бога Шепота.

– Я передумала. – Ада повернулась ко мне, уже протягивая руки, глядя только на ребенка. Глаза ее потеплели, черты лица смягчились, а вот подбородок, напротив, как-то стоически, даже решительно затвердел. – Давай-ка посмотрим, смогу ли я успокоить его. Ш-ш-ш…

Я натянул шерстяное одеяльце, укрывая ребенка, и вложил его в руки Ады, наблюдая, как она успокаивает малютку. Как осторожно гладит его лобик и переносицу, снова и снова, пока… Да, у нее на руках малыш наконец затих.

Я запечатлел эту картину в своей памяти.

Как много нужно знать о младенцах…

Когда ребенок перестал плакать, Ада уложила его в стоящую рядом колыбель. Скоро она будет так же укладывать нашего малыша… Если мой брат сдержит свое слово.

Дрожащий смертный, лепечущий, что он тут совсем ни при чем, угрозы не представлял, так что я шагнул к Эйламу. О, выглядел он, несомненно, потрясенным – непривычный к телесной боли, застигнутый врасплох той, что оказалась способна ее причинить.

Поднявшись, Эйлам уставился на свою окровавленную руку и прорычал:

– Твоя жена посмела ударить меня. Ножом.

– И если ты откажешь ей еще раз, она снова ударит тебя, туда, где будет еще больнее. – Я сотворил ему штаны и простую кожаную куртку. – Все кончено. Выполни свое обещание, отдай ей ее дыхание, или, клянусь, я превращу эти земли в погост, и мы с моей женой будем танцевать на ковре из черепов.

Губы брата дернулись от вновь вспыхнувшего гнева, так не похожего на его привычную апатию.

– Какой ценой?

Желудок мой сжался.