Енош протянул руку, чтобы взять дитя, и уже шагнул к Розе, но я заступила ему дорогу:

– Нет, это должна быть я.

Я должна это сделать.

Сама.

– Отлично. – На открытой ладони Еноша возник тот же клинок, которым я прикончила Генри, но лоб моего мужа прочертили морщины дюжины оправданных сомнений. – Когда мы приехали, поднялся ветер.

– Знаю. – Когда я взяла нож, его ручка в моей руке отчего-то сразу стала скользкой и влажной. Я перевела взгляд на Розу. – Отдай ребенка мужу.

– Нет… – проскулила Роза, прижимая живой сверток к груди, и разрыдалась так, что по верхней губе ее потекли сопли. – О мой бог Хелфа, я просто хотела лучшей жизни для себя и моего малыша вместо рыбной похлебки каждый гребаный день.

Мое глупое сердце сжалось, словно почувствовав голодные боли, знакомые каждой жене и дочери рыбака в те дни, когда проклятые чешуйчатые твари не желали клевать. Но состояние это длилось лишь до тех пор, пока я не окинула взглядом дом.

Чистый льняной матрас, набитый ароматной соломой, горящий в очаге огонь, почти не дающий заползающего в комнату дыма, жирный окорок, висящий под потолком. О, она обустроила себе воистину уютное гнездышко.

На деньги, полученные от священников.

Я решительно шагнула к женщине, крепче стиснув рукоять клинка.

– Ты продала моего отца. Где он? Что с ним случилось?

Едва прозвучал мой вопрос, как ноги Розы медленно подогнулись, и она сползла по стене, почти растекшись по полу лужей рыданий.

– Они з-забрали его. С-сказали, что он б-будет п-полезен п-первосвященнику, в-вручили мне п-пригоршню монет, а его усадили на мула. Элиза… Аделаида, прошу… Посмотри на моего ребенка. – Я не успела отвести взгляд, а она уже развернула ко мне малыша, показав мне крохотный носик-кнопку и белые хлопья на подбородочке: младенец, должно быть, отрыгнул немного молока. – Посмотри на моего… моего малютку.

Я смотрела.

Да поможет мне бог, я смотрела на младенца. Младенца с карими глазками. Симпатичного, с круглыми щечками, розовыми губками, причмокивающими в поисках соска, с уже густыми темными волосами, выбившимися из-под накинутой на головку косынки.

Тяжесть навалилась мне на грудь, невыносимая тяжесть, такая, что я даже присела перед ними на корточки. Если я убью Розу сейчас, этот ребенок никогда не узнает матери – как я никогда не знала своей.

Это причиняло мне боль.

На миг я даже задумалась о том, чтобы пощадить ее. В мире еще много подлых душ, которых я могу убить, чтобы показать Эйламу, что я имела в виду именно то, что сказала. Возможно.

Только вот бог возник вдруг совсем рядом с Розой, так что она испуганно взвизгнула. Теперь она вообще никуда не смогла бы убежать: зажатая между двумя стенами, голым богом слева и мной прямо впереди, она лишь прижала к себе ребенка, закрывая его руками.

– Ада. – Голос Эйлама просочился не в мою голову, как голоса его братьев, но куда-то в самую мою сердцевину. – Неужели ты действительно лишишь младенца матери? Обречешь его расти без ее утешительных объятий, когда он поцарапает коленку, без ее тихого голоса, напевающего ему колыбельную перед сном?

– Заткнись, – буркнула я, выглядя, наверное, сумасшедшей, которая бубнит что-то себе под нос, хотя, возможно, я и была таковой, потому что нож в моей руке вдруг стал втрое тяжелее, точно я и впрямь собиралась пощадить эту суку. – Думаешь, это меня остановит?

Нет.

Я не остановлюсь. Не остановлюсь, тем паче видя перед собой Эйлама, сидящего нагишом с этой его самодовольной ухмылкой, которую, похоже, унаследовали все братья от той адской дыры, что породила их. Убийства продолжатся, если сейчас я поддамся сомнениям. И все трупы… Получится, что они умерли ни за что.

Ну разве так не лучше?

Убить одну, но спасти остальных?

Разве это не сделает меня героиней?

Кроме того, если я сейчас не отважусь, вдруг Эйлам откажется от своего предложения? Я ведь не сумею заставить себя убить кого-то, кто заслуживает наказания меньше, чем эта женщина. Что, если Енош опустошит эти земли, как он уже делал прежде? Что, если…

– Ада. – От голоса Эйлама у меня затрепетали ноздри и заскрежетали зубы. – Подумай о ребенке. Этот невинный мальчик…

– Заткнись!

Роза так задрожала от моего крика, что младенец в ее руках затрясся, завопил – раз, другой, и разревелся вовсю. Крошечные алые прожилки проступили на его сморщившемся личике, коротенькие розовые пальчики сжимались и разжимались.

– Ш-ш-ш… – Я инстинктивно потянулась к малышу, чтобы успокоить, взять его на руки, прижать к себе, укачать.

Роза отдернула от меня ребенка.

И сделала то, что так хотелось сделать мне.

Приподняла мальчика, чтобы его головка легла на изгиб между ее плечом и шеей, покачала его, утешая и успокаивая. То, как я желала заботиться о своем ребенке, она делала прямо сейчас, на моих глазах… Женщина, лишившая меня этой возможности.

Навеки.