– Неужели? – Енош самодовольно ухмыльнулся, поймал мой подбородок и развернул к себе: – Смею сказать, жена, обещание я давал в особой… ситуации. Если подумать, разве ты не задолжала мне ответ?

– Да.

Я вскинула голову, ища его губы. Мы прижались друг к другу, слившись в неторопливом поцелуе в этот миг безмятежности, когда мир наконец-то оставил нас в покое. Только вот земля вдруг опять задрожала, сперва легонько, потом сильнее, и ветви деревьев застонали: наш поцелуй из нежного превращался в страстный.

– Это отвратительно!

Мы с Еношем оторвались друг от друга и обнаружили, что Ярин, сморщив нос, смотрит на руку скелета с ошметками плоти, выбирающуюся из-под снега.

– Мертвые, должно быть, полагают, что ты в большой опасности, маленькая, – Енош усмехнулся, но его полный надежды взгляд выдавал, с каким напряжением он ждет слов, в которых однажды я ему отказала. – Скажи, маленькая богиня, что заставило тебя только что сотрясать землю, а?

Я легонько коснулась губами его губ, даже не целуя, а чтобы наше дыхание на миг смешалось, и запустила пальцы в густые черные волосы мужа.

– А если я все равно не скажу? Ты больше не в силах меня заставить.

– Опять ты меня не слушаешь, Ада. Я ведь никогда не хотел заставлять тебя.

Мы замолчали, понимая друг друга и без слов, соединенные тишиной и теми невидимыми нитями, что связывают двух людей, нежданно влюбившихся друг в друга.

Кивнув, я погладила большим пальцем его нижнюю губу, только чтобы почувствовать, как она дрожит:

– Я люблю тебя.

Снег посыпался с ветвей затрясшегося от кроны до корней клена, застонавшего так, что услышал, наверное, целый мир.

– И я люблю тебя, – сказал Енош. – И буду любить до скончания времен. Я буду искать твоего отца, объезжая земли, и найду способ вернуть его домой.

Как?

Я лишь однажды, еще маленькой девочкой, была в верховном храме, но его высокие стены произвели на меня неизгладимое впечатление. Еношу, несомненно, было бы трудно попасть в храм мирным путем и просто невозможно вывести оттуда папу живым.

И это далеко не единственная проблема.

– Они будут охотиться за тобой, Енош. – Призовут всех, поклявшихся защищать веру, и быстро одолеют моего мужа своей численностью. – Заманят в ловушку, захватят в плен и будут пытать бог весть сколько, пока тебе не удастся освободиться. До тех пор, пока стоят храмы и живы священники, ты не будешь в безопасности.

Мы не будем в безопасности.

Губы его сжались, оставшись твердыми и неподатливыми, даже когда он поцеловал меня.

– Всегда есть бог Шепота, который поможет мне.

– Ты что, не слушал, братец? – спросил Ярин. – Я займусь поисками женщины, на которой женюсь и которую убью. О, наша любовь затмит само солнце. А значит, я не могу навлечь на себя гнев Эйлама, помогая тебе, потому что он потребуется мне для воскрешения моей женщины.

– Но я тебе тоже нужен.

– Мда, это затруднение. – Ярин потер ладонью лицо. – Я бы предпочел иметь сестер. Меньше было бы ссор и борьбы за главенствующее положение. Да и смотреть на них куда приятнее.

Значит, Енош останется совсем один – против двухсотлетней ненависти.

– А что, если я буду объезжать земли вместе с тобой? Я могла бы… – убивать, – …помогать тебе.

– Этого я никогда не позволю, – сказал он так, будто и вправду мог мне что-то не разрешить. – Здесь опасно, а бессмертные не защищены от боли. Даже наоборот.

Сосредоточившись на древних костях, разбросанных по земле, я притянула их к клену и приказала повалить дерево, что они и сделали, стремительно и ловко: ствол застонал, затрещал и рухнул, врезавшись в землю. Наши лежанки содрогнулись.

– Теперь я могу защитить себя. – В точности как Енош, говоривший мне, что он появился на свет, уже зная свои обязанности и умея управлять собственными силами, я тоже все это прекрасно представляла. Чувствовала – глубоко внутри. – Тот кролик, прыгавший по снегу?.. Это сделала я.

Сделала.

Слово отчего-то вызвало у меня улыбку.

– Восхитительно. – Он чмокнул меня в макушку. – Но ответ по-прежнему отрицательный. Первосвященники основательно подготовились к борьбе со мной. Я очищу эти земли, чтобы ты могла наслаждаться ими… со временем. А до тех пор, пока я не могу гарантировать твою безопасность, ты останешься на Бледном дворе или будешь гулять там, где тебе ничего не грозит. И не спорь.

Ну как тут не спорить, если так ничего не закончится.

Все будет продолжаться, и продолжаться, и продолжаться.

А я устала от этих страданий.

Его. Моих. Всех.

Очень устала.

Я повернулась на бок, чтобы заглянуть в спокойные серые глаза мужа, и погладила его жесткие бакенбарды:

– Думаешь, он действительно растет? Наш малыш?

– Не сомневаюсь, но время покажет, – уголки моих губ невольно опустились, и Енош, улыбнувшись, прижался лбом к моему лбу, прошептав такое знакомое слово: – Терпение.