– Ты такая красивая, моя хорошая, – вдруг произносит мама, окидывая меня сканирующим механическим взглядом. Или мне кажется? – Мое чудо… и Руфус считал также, – щебечет она, и отводит взгляд в сторону, продолжая: – Помню, как в первый раз прижала тебя к себе. И не верила, что ты такая… крохотная. С Элли все было иначе, – задумчиво тянет она, и я с нетерпением жду продолжения ее исповеди и параллельно вспоминаю отрывок из маминой жизни, который я подсмотрела в ее воспоминаниях:
«Необыкновенная девочка. Руфус… с ней все как-то иначе. Не так, как с Элли. Словно это мои первые роды».
«Да, я знаю. Я люблю Элли, ты же знаешь. Но эта девочка… просто чудо. Время останавливается, когда я смотрю в эти голубые глазки. Я назову ее…
– Как насчет «Энигма»? Загадка. Ее рождение – тайна, не так ли, Эва? Настоящее чудо.
Мама поднимает растерянный взгляд на Руфуса, медленно моргая.
– Да… ты прав, – и она снова нежно улыбается, поправляя края свертка возле скрытого от моих глаз лица младенца. – Энигма будет ее вторым именем, Руфус. Я хочу называть ее Кэндис».
– Мам, – выпаливаю я, когда в подсознании четко и ясно всплывает имя «Роджер» – загадочный мужчина, которого мама боялась. – А кто такой Роджер? – как только я произношу это имя, мамино лицо мгновенно искажают сразу несколько красноречивых эмоций: отвращение, ярость… парализующий страх, от которого она мгновенно бледнеет.
– Нет. Нет. Не произноси его имени. Нет… – Эва сжимает руки в кулаки, бегающий по всей комнате хаотичный взгляд, нездоровая дрожь сотрясает все ее тело.
– Мам…
– Руфус, – мама вдруг прячет лицо в ладони, истерично всхлипнув. – Где он? Он так нужен мне. Где он?
– Мам… пожалуйста. Прости. Тихо. Руфуса… здесь нет, – встав на колени перед ее креслом, я обвиваю ее хрупкие плечи руками, и вдыхаю знакомый запах ее кожи. Черт возьми, как я могла подумать, что она – робот? Это моя мамочка. Я узнаю ее из тысячи, и буду любить ее, какой бы она ни была. Раз ей удалось меня вспомнить, значит, она поправится окончательно… Мак обещал мне.
– Мы все – никто. Марионетки, для тех, кому нравится играть живыми куклами… вот и все. Вот и все. Вот и все… – Эва снова повторяет эти слова, что уже выкрикивала во время очередного припадка. Ее бледные щеки орошают слезы, и Эва судорожно завывает, нервно прикасаясь дрожащими пальцами к ключицам. Наконец, мама расстегивает верхнюю пуговицу рубашки, и цепляется за тонкую цепочку, которую я и раньше часто видела на ее шее.
– Мам, пожалуйста, успокойся. Почему ты снова повторяешь это? – я понимаю, что с ней бесполезно разговаривать. Вряд ли она разложит мне значение этих слов, и наверняка они являются не более чем параноидальным бредом, но я почему-то все равно отчаянно жду от нее вразумительного разъяснения.
– Руфус. Скажи Руфусу, что я берегу его подарок. Где он, Кэндис? Он так заботился обо мне… он любил меня, Кэндис. Меня. Он любил свою куклу. А Роджер… его любовь была другой, – заглядываю в ее округлившиеся глаза, замечая, как в них сверкают молнии нездоровой одержимости и злобы. – Такие, как ОНИ… ОНИ, – чуть ли не кричит она, задыхаясь, вселяя в меня еще больший ужас. – Они любят иначе. ИХ любовь съедает тебя изнутри…
– Кто они, мам? – часто моргаю, чтобы не расплакаться.
Съедает тебя изнутри.
Съедает тебя изнутри.
Сама не понимаю, почему так сильно задели именно эти три слова, но грудную клетку сдавило в свинцовые плети. Это я чувствую рядом с Маком.
Любовь, что съедает меня изнутри.
…Разве любовь может съедать, сжигать?.. Только страсть и зависимость. Любовь – добровольный выбор, но никак не безумие, и не последствие физического и энергетического связывания вкупе с психологическими манипуляциями.
– Вершители, дорогая, – и лицо мамы вновь украшает блаженная улыбка. Черт. И она на полном серьезе добавляет: – Вершители реальности. У того мужчины, который принес мне цветы… у него были ИХ глаза… – что? Она имеет в виду Мака? Какие еще «Вершители реальности»? Господи, почему я вообще об этом думаю. Мама просто не в себе, и все, что мне остается – это просто поддерживать ее, а не верить каждому ее слову.
– Я берегу его подарок. Руфуса. Он любил меня? Он любил меня… – уже тише шепчет она, поворачивая цепочку на своей шее. Меня бросает в холодный пот, когда я впервые в жизни вижу медальон между ее ключиц – круглая пластинка, с выгравированным на нем лабиринтом. Похожую подвеску подарил мне Мак… только моя не выглядит такой громоздкой и старинной. Может, раньше так было модно? Мамин медальон больше напоминает сокровище, украденное из пиратского сундука, а мой – обычную и аккуратную подвеску. Может, у Карлайлов такая привычка? Дарить подобные безделушки в знак внимания? Наверное, это что-то вроде фамильного герба, и я не должна придавать этому лабиринту большое значение. Мне, итак, хватает информации, которая мешает засыпать по ночам.