– Это. Мы. – Я вздохнула и отодвинула от себя шоколад. Если мне не хочется сладкого, значит, все серьезно. – У нас так много общего, но вместе с тем – совсем ничего. Ты не знаешь меня. Толком. Даже не пытался узнать больше обо мне. Ты открылся мне, и я благодарна за это. Но ты ничего обо мне не знаешь. Никаких заманчивых мелочей, которые сделали бы меня более привлекательной в твоих глазах. Ты не знаешь, какой у меня любимый цвет. Любимое блюдо. О чем я мечтаю…

– Твой любимый цвет – голубой. – Господи, его голос мог звучать еще более безразлично?

Но он был прав. А я потрясена.

Ромео откинулся на спинку стула и пожал плечами.

– Ты всегда носишь голубой. Он подчеркивает твой загар. И тебя манят вещи голубого цвета. От чехла для телефона с Генри Плоткиным до твоей любимой сумочки Chanel – все голубое. А что до любимого блюда, то это ломо сальтадо. С дополнительным ахи верде^[48]. – Даже малейшая его ухмылка посылала лучи страсти прямо в мою кровь. – Ты заказываешь его трижды в неделю. Курьер уже почти выучил код от наших ворот. Ты всегда для разнообразия меняешь блюда, когда заказываешь в любом другом ресторане, кроме перуанских.

В точку. Снова. Возможно, я была проще, чем думала. Я подавила улыбку, понимая, что стоит дать ей волю, и Ромео увидит, как глупо я в него влюблена. О нет. Так ведь и есть? Я влюблена в Ромео Косту. В самого черствого, самого нечуткого мужчину на земле. В бога войны.

Во рту пересохло. Адреналин развеял вызванную оргазмом сонливость.

– Но ты не знаешь, какова моя мечта. Настоящая. Не те, которые я называю в шутку.

Он выгнул бровь.

– Дети?

Я помотала головой.

– Это цель, а не мечта.

– Тогда нет, не знаю. Какая у тебя мечта, Даллас Коста?

Быть Даллас Коста, потому что таков твой выбор, а не часть плана.

Впрочем, у меня была намного более давняя мечта.

– Я хочу дом-библиотеку.

– Библиотеку в доме? – нахмурившись, поправил он.

– Я все правильно сказала. Я хочу дом, который полностью выпотрошен изнутри и превращен в библиотеку. Каждый его сантиметр. В каждой комнате будут стеллажи от стены до стены и от пола до потолка. Куда бы ты ни пошел. В кухню. В столовую. В ванную. Всюду.

Ромео изучал меня, словно занимательный предмет искусства, на который он вдруг наткнулся в музее. Нечто невиданное. Он медленно кивнул, открыл коробочку со жвачкой и положил квадратик на язык.

– Теперь знаю.

Что ж, ожидания не оправдались.

Я с трудом сглотнула, почувствовав себя глупой и инфантильной, и сменила тему.

– Значит, тебе сегодня было плохо, и ты пришел повидаться со мной. Осторожнее. Я могу заподозрить, что у тебя зарождаются ко мне чувства. – Шутка прозвучала неловко и неуместно. Скорее осуждающе, чем кокетливо.

– Мне нужно было трахнуться по-быстрому, чтобы избавиться от накопившейся злости. – Он потянулся за бутылкой воды и сделал глоток. – Окажи себе услугу и не надумывай лишнего. Мне бы очень не хотелось ранить твои чувства, Печенька. Они очень ценны. И ты, кстати, тоже.

Это самый высокомерный, сомнительный, ужасный комплимент, который мне только делали. И я не могла ему об этом сказать, ведь тогда он понял бы, как сильно меня ранил.

– Ромео?

– М-м-м?

– Ты заметил, что в последние дни не злоупотреблял жевательной резинкой?

Я заметила. Я замечала все, что его касалось.

Ромео склонил голову набок.

– Все так. Уже несколько дней.

– Однажды тебе придется рассказать мне, почему ты так любишь жвачку и тишину, – поддразнила я, коснувшись ступней его ноги под столом.

– Почему тебя это так сильно интересует?

– Потому что наши привычки говорят о том, кто мы такие. Твои причуды – часть тебя. – Я замолчала. – И я хочу собрать тебя воедино, Ромео Коста. Конечно, если ты мне позволишь.

Он вскочил, забрав с собой бутылку воды.

– Я буду работать у себя в кабинете. Спасибо за секс, Печенька.

Спасибо за секс, Печенька?

Я заслуживал получить пощечину от всех женщин мира.

И все же я говорил всерьез.

Хотя чувства Даллас важны, ей все же не стоит принимать мое подчеркнуто любезное отношение за романтику. Честно говоря, Морган не имела к этому никакого отношения.

Мое сердце зачахло задолго до ее появления.

Нет. Меня тревожило не мое мертвое сердце. А опасность того, что моя жена могла с ним сделать. Сдуть с него пыль своим сладким дыханием. Отмыть его надгробный камень своими умелыми руками. Вдохнуть в него жизнь своей невыносимой, неоспоримой нежностью.

Печенька смотрела на меня с портрета в кабинете. Ее глаза неотрывно следили за моим профилем, пока я топтался по ковру. Туда-сюда.

Разумеется, между нами было немало хорошего. Я доверял ей. Даже получал удовольствие от ее общества. И я никогда не пробовал ничего слаще ее киски (возможно, причина тому сахар, который она употребляла в промышленных масштабах).

Но большему никогда не бывать.