– Скажи, что не хочешь, – шепчу я.

– Но я хочу, – его лоб сжимается от боли, – нет ничего, что я хотел бы больше, чем взять все, что ты можешь дать мне.

Закрываю глаза и слышу, как он лезет в задний карман за презервативом. Это не романтично, не интимно и не идеально. Но это мы. Два испорченных ребенка в лесу, где никто не увидит и не найдет нас. Пенн извлекает презерватив и стягивает трусы. Когда он надевает его, спрашивает, уверена ли я.

Я усмехаюсь:

– А ты? У меня многое на кону.

Он останавливается и берет в ладони мое лицо. Его глаза блестят, но, возможно, я вижу то, что хочу увидеть. Я не хотела сохранять для него все свои первые разы, но так получилось, и часть меня рада, что так произошло. Он был первым мальчиком, который подарил мне подарок, первым, кто поцеловал меня. Он хотел стать моим другом не потому, что я была популярна, а потому, что я – это я.

Он был первым парнем, кто увидел во мне израненное животное за маской враждебности и попытался дать мне воду и приют.

– К черту то, что на кону.

Первый толчок показался острием ножа. Весь кислород выбит из легких. Дискомфорт от его размера окупился роскошным поцелуем, который Пенн подарил моим губам, щекам, шее, груди. Он останавливается время от времени, посасывая соски, облизывая все вокруг них. Он ласкает лицо, нежно убирая выбившиеся пряди волос со лба. Его движения внутри меня нежные и аккуратные, хотя он занимался этим много раз до этого. Листья хрустят подо мной от каждого движения и щекочут спину.

Он стонет и пробуждает что-то внутри меня. Я обнимаю руками его широкие плечи, твердо сжимая, желая большего внутри меня, со мной. Как бы я хотела закрыть нас в пузыре и никогда не отпускать. Я не хочу возвращаться туда, где должна ненавидеть его. И мне кажется неправильным то, что я хочу.

Его толчки становятся быстрее и настойчивее. Догадываюсь, что он скоро кончит. Никогда не видела, как кончают парни – очередной первый раз. Я ощущаю боль между ног, но она сладко греховная. Я наполнена им и желанием.

Я осознала, что плачу, только когда он опустошился в меня. Его челюсть сжата, он прекрасен, думаю, что именно поэтому слезы стекают по лицу. Как только он осознал, что я плачу, его глаза сузились, и он убрал слезы поцелуем. Он даже не дал секунды собраться с мыслями. Находясь все еще внутри меня, он слизывал их одну за другой.

– Настолько плохо? Клянусь, что произведу больше впечатление, когда ты будешь наполовину пьяна.

Я смеюсь сквозь слезы и ударяю ему в грудь.

Хочу, чтобы он рассказал мне все: почему называет меня глазастиком, почему дырочки во всех футболках, кто Адриана для него. И впервые в жизни я чувствую, что у меня появился шанс выяснить все эти вещи. Может, потому, что он так смотрит на меня? Он не ненавидит меня, не сейчас.

– У тебя было много девушек?

Он выходит из меня, и это немного обжигает. Мы оба смотрим вниз, и на презервативе виднеется кровь. Он медленно снимает его, завязывает и бросает между деревьев.

– Не много. Меньше, чем пять, но больше, чем три. Я был твоим первым?

– Да.

– Скажи это. Полным предложением.

– Что?

– Пенн Скалли, ты был моим первым парнем.

– Пенн Скалли, ты был моим первым парнем.

Он поднимается на ноги, застегивает ширинку и подает мне руку. Я беру ее, и реальность врывается в мой мозг. Я только что позволила капитану команды Лас-Хунтас трахнуть меня в лесу. Если кто-то узнает об этом, то я умру. Внезапная волна слез вырывается из меня снова.

– Скажи, что ты все еще хочешь быть моим другом, – я кусаю нижнюю губу.

– Хочу. Я и есть твой друг, глазастик. Как и четыре года назад.

– Что заставило тебя сказать это?

Он моргает и серьезно смотрит:

– Потому что, если бы я не был твоим другом, я бы трахнул тебя и, будь уверена, заставил бы заплатить за все, что ты сделала.

Я скольжу рукой по черной футболке под толстовкой в поисках дырочки, и я знаю, что найду ее. Она там, но меньше. Его сердце сильно бьется под моей ладонью, и я знаю, что он тоже это чувствует.

Я задуваю вымышленные свечи и загадываю желание.

– Знаешь, что я чувствую? – спрашивает он.

– Что?

– Яблоко, – он практически не скрывает звериную, довольную улыбку.

По пути домой Пенн спорит, что я должна выслушать маму.

– Она невротична, но полна благих намерений в ужасном исполнении, и она боится тебя, но любит. Это же очевидно.

– Я подумаю об этом, – и впервые за долгое время я говорю серьезно.

Знаю, что папа и Бейли обрадовались бы, если бы мы вели себя хорошо друг с другом. Никогда не чувствовала надежду.

Мы останавливаемся у дома, и Пенн открывает пассажирскую дверь и идет к дому. Я следую за ним. Он останавливается у самого входа и разворачивается, притягивая меня за талию.