Я сжимаю ее в объятиях, а она пытается оттолкнуть. Это заставляет меня держать ее еще крепче, чтобы не оставить ей шансов. Чирлидер против принимающего? Здесь даже не надо быть экспертом в физиологии, чтобы угадать, кто победит.

– Скажи это, – рычу ей в ухо. – Твоя семья придурки. Мама с сестрой задницы, а папа разрывается между вами. Осознай это. Иначе, когда реальность обрушится на тебя, тебе придется справляться в одиночку.

Я говорю, как доктор Филл, потому что единственная вещь, которая делала женщина, родившая меня, – лежала на диване и смотрела его шоу, осуждая людей и не понимая, что сама летит на дно.

Попытка сбежать от проблем лишь приумножает их. Это как раковая опухоль – оставь одну клетку, и она поразит все органы.

Дарья вырывается из моих рук, отчаянно отталкивая меня, мягкий плач превращается в душераздирающие рыдания. Она трясется у меня на груди, но губы остаются поджатыми.

Она не хочет признавать мне, что жизнь в золотой клетке не идеальна.

Я прижимаю ее. Даже когда она орет мне в ухо, как израненное животное. Даже когда морской камешек прожигает мне карман – ее подвеска, желающая вернуться к хозяину. Даже когда крик вырывается из ее груди, и мне пришлось закрыть ей рот ладонью. Я держу ее.

– Иди к своей девушке. Она нуждается в тебе больше, чем я.

Это правда. Адди и Харпер отчаянно нуждаются во мне. Но они не те, с кем я хочу быть.

– Уверен, что это твой первый нервный срыв. – Я вытираю ее слезы. – Я срывался каждый раз. Под мостом. Рядом с кучкой бездомных людей. Я орал на реку и разбивал бетонные стены после того, как исчезла Виа.

Она хотела что-то настоящее и неудобное, что ж, она получает это.

– Я не разговаривал несколько дней после этого. Однажды я ударил себя в лицо, чтобы выяснить, могу ли я плакать. Ответ – нет. А когда умерла моя мать? Я пошел в «Змеиную нору» с надеждой, что Воун убьет меня. Я позволил ему надрать мне зад просто потому, что хотел. Ты же видишь, что я жестяной человек. У меня нет сердца. С тех пор как ушла Виа. Она была моим целым миром. А Адриана и Харпер, я просто забочусь о них, но это не то. Мое сердце было ржавым и до того, как она ушла, но после? После оно исчезло вовсе. Это достаточно правдиво для тебя, Дарья Фоллоуил?

Она вздыхает и смотрит на меня. Ее голубые глаза невероятны, они как два блюдца с бриллиантами. Губы глазастика дрожат от слов, для которых она слишком горда, чтобы высказать. Все лицо блестит от слез и соплей. Я нежно целую ее в кончик носика, она тут же вздыхает. Будто мне есть дело до соплей.

– Ты – Сатурн, – шепчет она. – Сделан из железа и никеля, окруженный защитными кольцами изо льда и камней.

– Откуда ты знаешь это? – я улыбаюсь и знаю, что улыбка слишком теплая. Есть что-то в ее груди, что не должно, но нравится мне. Спустя столько лет я все еще хочу сломить ее. А потом собрать воедино. И продолжать этот цикл снова и снова.

– Бейли знает кучу всего и обо всем. Иногда что-то цепляется ко мне за обедом. Почему ты опоздал сегодня? – спрашивает она.

Потому что я знал, что ты будешь здесь.

– Я виделся с Адрианой, – лгу я.

Я обнимаю ее крепче, так как она начинает извиваться, пытаясь вырваться, а я не позволяю ей.

И когда она вырывается из моих рук, я прижимаю ее к кровати и целую в лоб, не отпуская, пока она не засыпает.

Дарья

Лежа на огромном надувном фламинго в бассейне в римском стиле, я смотрю на солнце сквозь солнечные очки. Солнце похоже на ненависть – красивое, смертоносное и необходимое для выживания. Оно может ослепить вас, но одновременно с этим и заставить двигаться. Ненависть мотивирует лучше, чем любовь. Любовь удовлетворяет и успокаивает. Счастливые люди не движутся. Они просто… существуют. Мы, ненавидящие люди, нечто другое. Мы голодны и отчаянны.

Самые лучшие любовники получаются из ненавидящих людей.

Мягкие всплески воды подо мной расслабляют мускулы и уносят в небытие. Я смотрю на безоблачное небо, пальмы и пейзаж Тодос-Сантоса и поражаюсь, как кто-то, имеющий все, может ощущать так мало.

Кажется, я как деталь пазла, закатившаяся под ковер, которую никто не собирается искать.

– Милая? Детка? – двойная стеклянная дверь открывается, и Мел входит в бирюзовом платье и огромной соломенной шляпе. У нас одинаковый размер.

Мелоди была чуть меньше меня, когда была такого же возраста. Настоящая балерина: ее ребра торчали, на спине виднелся каждый мускул. Каждый раз она злится и пыхтит около зеркала, жалуясь, что больше не носит нулевой размер. Потом переводит на меня взгляд, быстро извиняясь: «Тот четвертый размер тоже маленький».

Нет, мама. Это просто не идеально. По крайней мере, по твоим стандартам.

Я игнорирую ее, плавая и смотря на пальмы.